проза В.Пелевин "Ампир В".

ГЕРА

Машина выехала из подземного бетонного бокса, миновала будку охраны, проехала ворота, и за стеклом поплыли сосны. Я даже не увидел дома Энлиля Маратовича, и вообще не успел разглядеть ничего, кроме трехметрового забора.
Был уже полдень - выходило, что мы провисели в хамлете всю ночь и все утро.
Я совершенно не понимал, куда делось столько времени.
Гера, которая сидела со мной рядом, опустила голову мне на плечо.
Я обомлел. Но оказалось, что она просто уснула. Я закрыл глаза, сделав вид, что тоже сплю, и положил руку на ее ладонь. Мы просидели так с четверть часа - потом она проснулась и убрала руку.
Я открыл глаза, выглянул в окно и зевнул, изображая пробуждение. Мы приближались к Москве.
— Куда сейчас? - спросил я Геру.
— Домой.
— Давай вылезем в центре, - сказал я. - Прогуляемся.
Гера поглядела на часы.
— Давай. Только не очень долго.
— Довезите нас до Пушкинской, - сказал я шоферу.
Тот кивнул.
Остаток дороги мы молчали - мне не хотелось говорить при шофере, который изредка поглядывал на нас в зеркало. Он был похож на условного американского президента из среднебюджетного фильма-катастрофы - строгий темный костюм, однотонный красный галстук, волевое усталое лицо. Было лестно, что за рулем сидит такой представительный мужчина.
Мы вылезли из машины возле казино "Шангри-Ла".
— Куда пойдем? - спросила Гера.
— Давай по Тверскому бульвару, - сказал я.
Пройдя мимо фонтана, мы миновали изнывающего в бензиновом чаду Пушкина и спустились в переход.
Мне вспомнился мой первый укус. Место преступления было совсем неподалеку - говорят, преступника всегда на него тянет. Может быть, потому я и попросил шофера высадить нас здесь?
Но кусать Геру не стоило: скорее всего, на этом наша прогулка сразу кончилась бы. Этот экзамен я должен был сдавать без шпаргалки, как все - вот оно, возмездие… Меня охватила неуверенность в себе, граничащая с физической слабостью, и я решил срочно победить это чувство, сказав что-нибудь яркое и точное, свидетельствующее о моей наблюдательности и остром уме.
— Интересно, - сказал я. - Когда я был маленький, в этом переходе были отдельно стоящие ларьки. Постепенно их становилось все больше и больше, и теперь вот они слились в один сплошной ряд…
И я кивнул на стеклянную стену торгового павильона.
— Да, - ответила Гера равнодушно. - Концентрата тут много.
Мы поднялись на другой стороне улицы и дошли до Тверского бульвара.
Когда мы проходили между каменных чаш по краям лестницы, я хотел было сказать, что внутри у них всегда какой-то мусор и пустые бутылки - но решил больше не демонстрировать свою наблюдательность и острый ум. Однако, надо было о чем-то говорить: молчание становилось неприличным.
— О чем думаешь? - спросил я.
— Об Энлиле, - сказала Гера. - Вернее, о том, как он живет. Хамлет над пропастью. Пафосно, конечно. Но все равно очень стильно. Это мало кто может себе позволить.
— Да, - сказал я, - и висишь не на жерди, а на кольце. Есть в этом что-то философическое…
К счастью, Гера не спросила меня о том, что в этом философического - я мог бы затрудниться с ответом. Она засмеялась - видимо, решила, что я пошутил.
Я вспомнил, что фотография Геры показалась мне похожей на картинку пользователя из Живого Журнала. Может быть, я там ее и видел, и у нее есть свой аккаунт? У меня такой был - и даже имелось около полусотни френдов (с которыми я, естественно, не делился всеми подробностями своей жизни). Это была хорошая тема для разговора.
— Скажи, Гера, а я не мог видеть тебя на юзерпике? - спросил я.
— Где?
— В "Живом Журнале".
— Не мог, - сказала она. - Жопной жужжалки у меня нет.
Такого выражения я не слышал.
— А чего так строго?
— Это не строго, - сказала она. - Это трезво. Иегова же объяснял, почему люди заводят себе интернет-блоги.
— Я не помню такого, - ответил я удивленно. - А почему?
— Человеческий ум сегодня подвергается трем главным воздействиям. Это гламур, дискурс и так называемые новости. Когда человека долго кормят рекламой, экспертизой и событиями дня, у него возникает желание самому побыть брэндом, экспертом и новостью. Вот для этого и существуют отхожие места души, то есть интернет-блоги. Ведение блога - защитный рефлекс изувеченной психики, которую бесконечно рвет гламуром и дискурсом. Смеяться над этим нельзя. Но вампиру ползать по этой канализации унизительно.
— Это ты мне за "чмоки" под письмом? - спросил я. - Какая ты злопамятная…
— Нет, - сказала она, - что ты. Твое письмо мне понравилось. Особенно "иниф". Я тоже люблю делать такие открытия. Например, если напечатать на русской клавиатуре "self", получится "ыуда".
И она опять засмеялась. Я не понял, то ли она привела этот пример просто так, то ли это был намек на мое якобы гипертрофированное эго.
У нее была интересная манера смеяться: громко, но коротко, словно веселье прорывалось из нее наружу только на секунду, и клапан сразу закрывался - она, можно сказать, чихала смехом. А когда она улыбалась, у нее на щеках появлялись продолговатые ямочки. Даже не просто ямочки, а две канавки.
— Вообще-то, - сообщил я, - я в свой жэжэ почти ничего не пишу. Просто я не читаю газет и не смотрю телевизор. Я там узнаю новости. В жэжэ всегда можно выяснить, что думают профессионалы - у любого эксперта сейчас есть свой блог.
— Читать вместо газет блоги экспертов, - ответила Гера, - это все равно что не есть мяса, а вместо него питаться экскрементами мясников.
Я откашлялся.
— Интересно, где ты этого набралась?
— Я не набралась. Я сама так думаю.
— В "Живом Журнале", - сказал я, - после такой фразы полагалось бы поставить смайлик.
— А смайлик - это визуальный дезодорант. Его обычно ставят, когда юзеру кажется, что от него плохо пахнет. И он хочет гарантированно пахнуть хорошо.
Мне вдруг захотелось отойти в сторону и проверить, не пахнет ли от меня потом. До конца бульвара мы дошли в тишине.
За это время я успел разозлиться. Но достойного ответа не приходило в голову. Вдохновение посетило меня, когда я поглядел на памятник Тимирязеву.
— Да, - сказал я, - с дискурсом у тебя порядок. Но вот с гламуром…
Или это я отстал? Сейчас что, такая мода - одеваться под Тома Соера?
— Что значит - под Тома Соера?
Я посмотрел на ее стиранную черную футболку. Потом на ее темные штаны - когда-то они тоже, видимо, были черными. Потом на ее кроссовки.
— Так, как будто собираешься красить забор.
Это, конечно, был удар ниже пояса - девушкам такого не говорят. Во всяком случае, я искренне надеялся, что это удар ниже пояса.
— Ты считаешь, я плохо одета? - спросила она.
— Ну почему плохо. Рабочая одежда - это нормально. Тебе даже идет.
Просто в современной городской стилистике…
— Подожди-ка, - сказала она, - ты действительно думаешь, что это на мне рабочая одежда? А не на тебе?
Мой пиджак был разорван и в нескольких местах испачкан сажей, но и в таком виде я был уверен в безупречности своего наряда. Вся комбинация - пиджак, брюки, рубашка и туфли - была куплена мной в "LovemarX". Я полностью позаимствовал ее с манекена, выставленного в торговом зале - кроме носков, которые купил отдельно. Приобретая готовые комплекты с манекенов, я научился маскировать свою гламурную несостоятельность. Метод работал: Бальдр лично одобрил этот наряд, сказав, что я одет как гренландский пидор во время течки.
— Скажем так, - ответил я, - для работы в огороде я бы оделся по-другому. Одежда - это все-таки ритуал, а ритуалы надо уважать. Это демонстрация статуса. Каждый должен одеваться в соответствии со своим положением в обществе. Таков социальный кодекс. Мне кажется, вампир - это очень высокий статус. Не просто очень высокий, а самый высокий. И наша одежда должна ему соответствовать.
— А как одежда отражает социальный статус?
Пора было показать, что я тоже владею дискурсом.
— Вообще-то во все эпохи действует один и тот же простой принцип, - сказал я, - который называется "industrial exemption". Одежда демонстрирует, что человек освобожден от тяжелого унизительного труда. Например, длинные рукава, спадающие ниже пальцев. Типа "Lady Greensleeves" - знаешь песню?
Она кивнула.
— Понятно, - продолжал я, - что дама, которая носит такую одежду, не будет мыть кастрюли или кормить свиней. Сюда же относятся кружева, которые окружают кисти рук, нежнейшая обувь на каблуке или с загнутым носом, различные подчеркнуто нефункциональные детали костюма - панталоны буфф, гульфики, всякие излишества. Ну а сегодня это просто, э-э-э… дорогая одежда, подобранная со вкусом. Такая, по которой видно, что человек не занимается окраской заборов.
— С теорией правильно, - сказала Гера. - Ошибка с практикой. Твоя офисная униформа вовсе не показывает, что ты освобожден от унизительного труда по окраске заборов. Наоборот. Она сообщает окружающим, что в десять утра ты должен прибыть в контору, представить себе ведро краски, и до семи вечера красить воображаемый забор внутри своей головы. С коротким перерывом на обед. И твой старший менеджер должен быть доволен ходом работы, о котором он будет судить по выражению оптимизма на твоем лице и румянцу на щеках…
— Почему обязательно… - начал я.
— Какой ужас! - перебила она. - И это говорит вампир? Рама, ты одет как клерк перед интервью с нанимателем. У тебя такой вид, словно в твоем внутреннем кармане лежит сложенный вчетверо листок с краткой автобиографией, и ты не решаешься взять его в руки, чтобы перечитать, потому что твои ладони потеют от ответственности, и ты боишься, что буквы расплывутся. И ты делаешь замечания мне? Да еще в день, когда я ради торжественного случая специально одела нашу национальную одежду?
— Какую национальную одежду? - спросил я оторопело.
— Национальная одежда вампиров - черный цвет. А стиль "industrial exemption" в двадцать первом веке - это когда тебя не волнует, что о твоем пиджаке подумает капитан галеры, где ты прикован к веслу. Все остальное - это производственная одежда. Даже если ты носишь "Ролекс". Кстати сказать, особенно если ты носишь "Ролекс".
У меня на руке действительно был "Ролекс" - неброский, но настоящий. Он вдруг показался мне невыносимо тяжелым, и я втянул кисть в рукав. Я чувствовал себя так, словно меня спустили в бочке по Ниагарскому водопаду.
Мы перешли Новый Арбат. Гера остановилась перед витриной, внимательно себя оглядела, вынула из кармана патрончик с ярко-алой помадой и подвела ей губы. После этой процедуры она стала напоминать девушку-вампира из комиксов.
— Красиво, - сказал я заискивающе.
— Спасибо.
Она спрятала помаду в карман.
— Скажи, а ты веришь, что вампиры вывели человека? - спросил я.
Она пожала плечами.
— А почему нет. Ведь люди вывели свинью. И корову.
— Но это разные вещи, - сказал я. - Люди ведь не просто скот. Они создали потрясающую культуру и цивилизацию. Мне трудно поверить, что все это появилось только для того, чтобы вампиры могли без проблем обеспечивать себя пищей. Посмотри по сторонам…
Гера отреагировала буквально. Остановившись, она с комичным вниманием оглядела все вокруг: кусок Нового Арбата, кинотеатр Художественного фильма, министерство обороны и станцию метро "Арбатская", похожую на степной монгольский мавзолей.
— Посмотри сам, - сказала она и указала на рекламный щит впереди. На щите была реклама унитаза - огромные цифры "9999 рублей", и подпись:
"Эльдорадо - территория низких цен".
— Я бы им предложил такой слоган: "Золото Фрейда", - сказал я. - Нет, лучше боевик такой снять…
Унитаз вдруг пришел в движение и распался на вертикальные полосы. Я понял, что щит состоит из треугольных планок. Когда они повернулись, появилась другая реклама - телефонного тарифа. Она была выдержана в жизнерадостных желтых и синих красках: "$10 не лишние! Подключись и получи 10 долларов!" Прошла еще пара секунд, планки снова развернулись, и появилось последнее изображение - строгая черная надпись на белом фоне:

Я Господь, Бог твой, да не будет у тебя других богов кроме Меня.

— Потрясающая культура и цивилизация, - повторила Гера.
— Ну и что, - сказал я, - подумаешь. Какие-то протестанты арендовали щит и рекламируют свою амбарную книгу. В смысле Библию. Смешного вокруг много, никто не спорит. Но я все равно не могу поверить, что человеческие языки и религии, одно перечисление которых занимает целую энциклопедию - это побочный эффект продовольственной программы вампиров.
— А что тебя смущает? - спросила Гера.
— Несоразмерность цели и результата. Это как строить огромный металлургический комбинат, чтобы наладить выпуск… Не знаю… Скрепок.
— Если бы вампиры сами придумывали все эти культуры и религии, тогда действительно было бы хлопотно, - ответила она. - Только это ведь делают люди. Это, как ты сам выразился, побочный эффект.
— Но если единственная задача людей - кормление вампиров, - сказал я, - получается, что у человеческой цивилизации очень низкий коэффициент полезного действия.
— А почему он должен быть высоким? Какая нам разница? Нам что, надо перед кем-то отчитываться?
— Это верно, но… Все равно не верю. В природе нет ничего лишнего. А здесь лишнее почти все.
Гера нахмурилась. Выглядело это так, словно она злится, но я уже знал, что у нее бывает такое выражение лица, когда она о чем-то сосредоточенно думает.
— Ты знаешь, кто такие термиты? - спросила она.
— Да, - сказал я. - Слепые белые муравьи. Они выедают изнутри деревянные вещи. Про них еще этот писал, как его, Мракес.
— Маркес? - переспросила Гера.
— Может, - ответил я, - я не читал, знаю чисто по дискурсу. Как и про термитов. Живых не видел.
— Я тоже, - сказала Гера. - Но я видела про них фильм. У термитов есть король и королева, которых охраняют обычные термиты. Король и королева сидят в своих камерах, откуда нельзя вылезти, а рабочие термиты постоянно их вылизывают и кормят. У термитов есть свой архитектурный стиль - такая, типа, кислотная готика. Есть сложная социальная иерархия. Много разных профессий - рабочие, солдаты, инженеры. Больше всего меня поразило, что новый термитник возникает, когда молодые король и королева улетают из старого строить другое царство. Прилетев на место, они для начала отгрызают друг другу крылья…
— Ты хочешь сравнить цивилизацию людей с термитником? - перебил я.
Она кивнула.
— Уже одно то, что ты это делаешь, - сказал я, - показывает, насколько люди и термиты далеки друг от друга.
— Почему?
— Потому что два термита никогда не будут говорить о том, что их термитник похож на готичный собор.
— Во-первых, - сказала Гера, - не готичный, а готический. Во-вторых, никто не знает, что обсуждают термиты. В-третьих, я не договорила. В фильме рассказывали, что есть две разновидности термитов-солдат. Бывают обычные солдаты - у них на голове что-то вроде кусачек. А еще бывают носатые термиты - у них на голове такой длинный штырь. Этот штырь смазывается химическим раздражителем, экстрактом их лобной железы. Когда выяснилось, что экстракт лобной железы термита помогает при лечении болезней, термитов стали разводить искусственно, чтобы получать это вещество. Если бы носатому термиту из такого искусственно устроенного термитника сказали, что вся их огромная сложная монархия, вся их уникальная архитектура и гармоничный социальный строй - это побочные следствия того, что каким-то обезьянам нужен экстракт их лобной железы, термит бы не поверил. А если бы и поверил, то увидел бы в этом чудовищную и оскорбительную несоразмерность.
— Экстракт лобной железы менеджера низшего звена, - повторил я. - Красивое сравнение…
— Да, - сказала Гера, - прямо по Энлилю Маратовичу. Только давай без наездов на офисный пролетариат, это пошло. Ребята в офисе ничем не хуже нас, просто нам повезло, а им нет.
— Ладно, - сказал я миролюбиво, - пусть будет менеджер среднего звена.
Мы приближались к храму Христа Спасителя. Гера указала на одну из скамеек. Я увидел на ее спинке сделанную желтым распылителем надпись:

Христос - это Яхве для бедных.

В русской культуре последних лет все так смешалось, что невозможно было понять - то ли это хула на Спасителя, то ли, наоборот, хвала ему…
Отчего-то я вспомнил о порванной купюре, которую мне дал Энлиль Маратович, вынул ее из кармана и прочел надписи вокруг пирамиды с глазом:
— "Novus Ordo Seclorum" и "Annuit Caeptis". Как это переводится?
— "Новый мировой порядок", - сказала Гера, - и что-то вроде "наши усилия принимаются с приязнью".
— И какой в этом смысл?
— Просто масонская белиберда. Ты не там ищешь.
— Наверно, - сказал я. - Важен был сам его жест, да? То, что он порвал банкноту? Может, существует какая-то особенная технология уничтожения денег.
Нечто вроде аннигиляции, при которой выделяется заключенная в них энергия.
— Это как, например?
Я задумался.
— Ну допустим, переводят деньги на специальный счет. А потом как-то по-особому уничтожают. Когда деньги исчезают, выделяется жизненная сила, и вампиры ее впитывают…
— Неправдоподобно, - сказала Гера. - Где выделяется жизненная сила?
Счет ведь в банковской компьютерной системе. Невозможно сказать, где именно он находится.
— Может быть, вампиры собираются вокруг ноута, с которого посылают команду куда-нибудь на Каймановы острова. А у этого ноута на USB висит особая вампирская фишка.
Гера засмеялась.
— Чего? - спросил я.
— Представляю себе, как наши во время дефолтов гуляют.
— А это, кстати, ценная мысль, - сказал я. - Может быть, все вообще делают централизовано. Типа опускают доллар на десять процентов и прутся потом полгода.
Гера вдруг остановилась.
— Стоп, - сказала она. - Кажется…
— Что такое?
— Я только что все поняла.
— Что ты поняла?
— Скорей всего, вампиры пьют не человеческую красную жидкость, а особый напиток. Он называется "баблос". Его делают из старых банкнот, подлежащих уничтожению. Поэтому Энлиль бумажку и порвал.
— С чего ты взяла?
— Я вспомнила разговор, который случайно слышала. Один вампир при мне спросил Энлиля, все ли готово, чтобы сосать баблос. А Энлиль ответил, что еще не пришла партия старых денег с Гознака. Тогда я вообще не поняла, о чем они. Только сейчас все встало на места.
— Партия старых денег с Гознака? - переспросил я недоверчиво.
— Подумай сам. Люди постоянно теребят деньги в руках, пересчитывают, прячут, надписывают, хранят. Это для них самый важный материальный объект. В результате банкноты пропитываются их жизненной силой. Чем дольше бумажка находится в обращении, тем сильнее она заряжается. А когда она становится совсем ветхой и буквально пропитывается человеческой энергией, ее изымают из обращения. И вампиры готовят из нее свой дринк.
Я задумался. Звучало это, конечно, странно и не особо аппетитно - но правдоподобнее, чем моя версия про счета на Каймановых островах.
— Интересно, - сказал я. - А кто этот другой вампир, с которым говорил Энлиль Маратович?
— Его зовут Митра.
— Ты знаешь Митру? - удивился я. - Хотя да, конечно… Это ведь он мне твое письмо и передал.
— Он про тебя очень смешно рассказывал, - сообщила Гера. - Говорил, что…
Она ойкнула и прикрыла ладошкой рот, словно сказала лишнее.
— Что он говорил?
— Ничего. Замнем.
— Нет, говори уж, раз начала.
— Я не помню, - ответила Гера. - Ты думаешь мы только про тебя с ним беседуем? У нас других тем хватает.
— А что за темы, если не секрет?
Гера улыбнулась.
— Он мне комплименты делает.
— Какие?
— Не скажу, - ответила Гера. - Не хочу сковывать твое воображение примером. Вдруг ты сам захочешь сделать мне комплимент.
— А тебе нужны комплименты?
— Девушкам всегда нужны комплименты.
— Разве ты девушка? Ты вампирка. Сама ведь в письме написала.
Сказав это, я понял, что совершил ошибку. Но было уже поздно. Гера нахмурилась. Мы перешли дорогу и молча пошли по Волхонке. Через минуту или две она сказала:
— Вспомнила, что Митра говорил. Он рассказывал, что у тебя дома осталась картотека покойного Брамы. Весь сомнительный материал оттуда убрали, завалялась только одна пробирка с препаратом времен второй мировой.
Что-то про нордический секс в зоопарке, так кажется. Он сказал, ты ее досуха вылизал.
— Да врет он все, - возмутился я. - Я… да, попробовал. Ну, может, пару раз. И все. Там еще есть. Было, во всяком случае, если не вытекло… А сам этот Митра, между прочим…
Гера засмеялась.
— А что ты оправдываешься?
— Я не оправдываюсь, - сказал я. - Просто не люблю, когда о людях плохо говорят за спиной.
— А что здесь плохого? Если бы это было плохо, ты бы, наверно, не стал вылизывать эту пробирку досуха, верно?
Я не нашелся, что ответить. Гера подошла к краю тротуара, остановилась и подняла руку.
— Ты чего? - спросил я.
— Все, - сказала она, - пора. Дальше я поеду на машине.
— Я тебя так утомил?
— Нет, что ты. Совсем наоборот. Просто мне пора.
— Может, дойдем до парка Горького?
— В другой раз, - улыбнулась она. - Запиши мой мобильный.
Как только я набрал ее номер на клавиатуре, рядом остановилось желтое такси. Я протянул ей руку. Она взяла меня ладонью за большой палец.
— Ты славный, - сказала она. - И симпатичный. Только не носи больше этот пиджак. И не мажь волосы гелем.
Изогнувшись, она поцеловала меня в щеку, очаровательно боднула головой в шею и сказала:
— Чмоки.
— Чмоки, - повторил я, - рад знакомству.
Когда такси отъехало, я почувствовал на шее что-то влажное, провел по этому месту рукой и увидел на своей ладони чуть-чуть красной жидкости. Не больше, чем бывает, если прихлопнуть комара.
Мне захотелось догнать такси и треснуть изо всех сил кулаком по заднему стеклу. Или даже не кулаком, а ногой. Так, чтобы вылетело стекло. Но машина была уже слишком далеко.



ХАЛДЕИ

Следующие несколько дней я не видел никого из вампиров. Звонить Гере я не хотел. Я боялся даже того, что позвонит она - после ее укуса я чувствовал себя не просто голым королем, а голым самозванцем, у которого на спине вытатуировано неприличное слово. Особенно стыдно мне было за свои попытки пустить ей пыль в глаза.
Я представлял себе, что она увидит, каким образом был получен снимок скучающего демона с перстнем, и меня корежило. А стоило мне подумать о том, что одновременно с этим она узнает, как я использовал ее фотографию, и меня начинало трясти.
"Чмоки, - бормотал я, - чмоки всему". Мое страдание было настолько интенсивным, что завершилось вполне полноценным катарсисом, который, как это часто бывает, осветил не только сам источник боли, но и его окрестности. Я записал в учебной тетради:

"Кидание понтов, бессмысленных и беспощадных - обычная российская болезнь, которая передается и вампирам. Это вызвано не пошлостью нашего национального характера, а сочетанием европейской утонченности и азиатского бесправия, в котором самая суть нашей жизни. Кидая понты, русский житель вовсе не хочет показать, что он лучше тех, перед кем выплясывает. Наоборот.
Он кричит - "смотрите, я такой же как вы, я тоже достоин счастья, я не хочу, чтобы вы презирали меня за то, что жизнь была со мной так жестока!" Понять это по-настоящему может лишь сострадание".

Про сострадание, конечно, я написал из риторической инерции. Во мне оно просыпалось редко - тем не менее, как и все вампиры, я считал, что достоин его в полной мере. Увы, нам, как и людям, в высшей степени свойствен этот недостаток - мы плохо видим себя со стороны.
Я проводил время, слоняясь по ресторанам и клубам. Пару раз я покупал незнакомым девчонкам выпивку и вступал с ними в многозначительные беседы, но каждый раз терял интерес к происходящему, когда следовало переходить к практическим действиям. Возможно, я не был пока готов применить учение Локи на практике. Или, еще вероятнее, все дело было в том, что ни одна из них не походила в достаточной степени на Геру… Придя к таким выводам, я задумался - получалось, если бы мне встретилась девушка, достаточно похожая на Геру, я бы все-таки применил технологию Локи? Словом, на личном фронте все было так запутано, что впору было обращаться к психотерапевту.
Как часто бывает, личная неустроенность компенсировалась избыточными денежными тратами. За эти дни я купил уйму шмоток в "Архетипик Бутик", и даже получил скидку на набор из семи совершенно не нужных мне шелковых галстуков "Nedelka top executive", угадав марку настенной "тачки № 02" - желтой "ламборджини диаблеро".
Все это время у меня сгущалось предчувствие, что впереди меня ждет новое испытание, куда серьезней предыдущих. Когда предчувствие достигло достаточной густоты и плотности, произошла материализация. Она приняла форму Митры. Он пришел утром, без звонка. К этому времени я уже почти не был на него зол.
— Я от тебя такого не ждал, - сказал я. - Зачем ты все рассказываешь Гере?
— А что я ей рассказал? - опешил он.
— Про препарат "Рудель Зоо", - ответил я. - Что я его вылизал досуха.
— Я такого не говорил, - сказал Митра. - Мы беседовали про разные редкие препараты, и я упомянул, что этот тебе достался по наследству. Насчет того, что ты его досуха вылизал, она сама догадалась. Гера необыкновенно тонко чувствует собеседника.
— Не надо было ей вообще ничего говорить на эту тему, - сказал я. - Неужели не понятно?
— Теперь понятно. Извини, не подумал.
— Чем обязан визиту?
— Мы едем к Энлилю Маратовичу. Сегодня плотный день, и ночь тоже. Днем тебя представят богине. А ночью будет капустник.
— Что это такое?
— Ритуальный вечер дружбы вампиров и халдеев. Если коротко о сути, хитрые и бесчеловечные существа устраивают вечеринку, где убеждают друг друга в том, что они простодушные добряки, которым не чуждо ничто человеческое…
— Кто там будет?
— Из тех, кого ты знаешь - твои учителя. Ну и твоя соратница по учебе.
Ты, похоже, по ней уже скучаешь?
— Гера там тоже будет? - спросил я нервно.
— Причем тут Гера?
— А о ком ты тогда говоришь?
— Локи принесет свою резиновую женщину… Ой, какой взгляд, я сейчас сгорю, хе-хе… Он не тебе ее принесет, дурачина, это такая традиция. Типа юмор. Одевайся.
Оставив Митру в гостиной, я пошел в спальню и открыл шкаф. После прогулки с Герой все мои купленные с манекенов комбо-наряды вызывали во мне отвращение. Теперь они казались тематической подборкой из музея дарвинизма: свадебные перья попугаев, отвергнутых естественным отбором. Я оделся во все черное - таких рубашек у меня не было, и я надел под пиджак хлопчатобумажную футболку. "Это даже хорошо, - думал я, - что Геры не будет. А то решит, что сильно влияет на мои вкусы…" - Выглядишь как настоящий вампир, - одобрительно сказал Митра.
Он тоже был одет в черное, но куда шикарнее, чем я. Под его смокингом был черный пластрон и крохотная бабочка из алого муара. Он благоухал модным одеколоном "New World Odor" от Gap. Все вместе делало его похожим на отучившегося в Йеле цыганского барона.
Внизу ждала та самая машина, которая увезла нас с Герой из жилища Энлиля Маратовича - черный лимузин неизвестной мне марки. За рулем сидел знакомый шофер. Когда мы залезли внутрь, он вежливо улыбнулся мне в зеркальце. Машина тронулась; Митра нажал на кнопку, и из стенки впереди поднялась стеклянная перегородка, отделившая нас от шофера.
— Кто такие халдеи? - спросил я.
— Это члены организации, которая сопрягает мир вампиров с миром людей.
Обычно ее называют "Гильдия Халдеев", но ее официальное название - "Общество Садовников".
— Зачем они нужны?
— Людей надо держать в узде. Этим и занимаются халдеи. Уже много тысяч лет. Это наш управляющий персонал.
— Как они управляют людьми?
— Через структуры власти, в которые входят. Гильдия халдеев контролирует все социальные лифты. Без ее ведома человек может подняться только до определенной карьерной ступеньки.
— Понятно, - сказал я, - масонский заговор? Мировое правительство?
— Типа того, - улыбнулся Митра. - Человеческая конспирология - весьма полезная для нас вещь. Люди знают - есть какое-то тайное общество, которое всем управляет. А о том, что это за общество, с давних пор спорят все газеты. И, как ты понимаешь, будут спорить и дальше.
— А почему халдеи подчиняются вампирам?
— Все держится на традиции. На том, что дела обстояли так всегда.
— И все? - изумился я.
— А как это может быть по-другому? Власть любого короля держится только на том, что вчера он тоже был королем. Когда он просыпается утром в своей кровати, у него в руках нет никаких рычагов или нитей. Любой из слуг, которые входят в спальню, может свернуть ему шею.
— Ты хочешь сказать, что люди могут… Свернуть шеи вампирам?
— Теоретически да, - ответил Митра. - А практически - вряд ли. Без нас исчезнут все фундаментальные смыслы. Человечество останется без скелета.
— Смыслы, скелеты… Это все разговоры, - сказал я. - Людей этим сегодня не удержать. Какие-нибудь реальные средства контроля у нас есть?
— Во-первых, традиция - это очень реальное средство контроля, поверь мне. Во-вторых, мы держим халдеев на поводке, контролируя их красную жидкость. Мы знаем все их мысли, а это производит на людей неизгладимое впечатление. От нас ничего нельзя скрыть. У людей есть понятие - инсайдерская информация. Мы делаем ее, так сказать, аутсайдерской. Это основной товар, который мы обмениваем на человеческие услуги.
— А почему люди ничего про это не знают?
— Как не знают? Знают, и очень давно. Например, советником английских королей много веков был так называемый "лорд-пробователь" - сам понимаешь кто. Про него даже в учебнике истории написано. Естественно, написали какую-то смешную чушь, что он якобы пищу пробовал - проверить, не отравленная ли. Ничего так работка для лорда. Мог бы еще подрабатывать говно вывозить… Полностью перекрыть утечку информации невозможно, но мы можем добиться того, что она будет невероятно искажена. Нам помогает склонность людей считать нас гораздо более сверхъестественными существами, чем мы есть на самом деле. У них кружится голова от близости к бездне. Юмор в том, что по сравнению с той бездной, в которую сегодня ухнули люди, наша не так уж глубока…
Я вспомнил пропасть, над которой парил во время великого грехопадения, и задумался. Действительно, какая бездна была глубже - черный колодец Хартланда, куда я начал спуск, или зияющее очко универсама, где я работал грузчиком? Дело было не в универсаме - любой жизненный выбор, оставленный молодому человеку моих лет, был несомненной норой, ведущей в нижнюю тьму.
Различался только наклон коридора. Если разобраться, не вампиры, а люди висели головой вниз, просто глубина называлась у них высотой…
— Халдеи, - пробормотал я, - халдеи… У нас в дискурсе что-то было такое… Это племена, которые правили Вавилоном? Или так бандиты называют официантов?
— Про официантов не знаю, - сказал Митра. - А насчет Вавилона - совершенно верно. Гильдия халдеев существовала еще в Вавилоне, отсюда и название.
— А почему их второе название "Общество Садовников"?
— Потому что они служат Дереву Жизни. Это одна из ипостасей великой богини. Такое дерево есть в каждой стране.
— Что, в каждую страну откуда-то завозят?
— С точностью до наоборот. Отдельная человеческая нация со своим языком и культурой образуются там, где есть такое дерево. Вокруг него, так сказать.
Но с другой стороны, все Деревья Жизни - это одно и то же дерево.
— А кто такая великая богиня? Только не говори, пожалуйста, что это одна из ипостасей Дерева Жизни.
Митра засмеялся.
— Узнаешь вечером, - сказал он. - Обещаю, что впечатление будет сильным.
Я почувствовал тревогу, но решил не поддаваться ей.
— Все же я не понимаю, - сказал я, - зачем тайному обществу людей, которое контролирует все социальные лифты, работать на вампиров? Зачем им вообще работать на кого-то, кроме самих себя?
— Я же сказал. Мы читаем в их душах.
— Да ладно тебе. Одна варфоломеевская ночь, и никто ничего больше не читает. Если халдеи настолько серьезные люди, что могут контролировать весь этот ядерно-финансовый бардак, зачем им ухаживать за каким-то Деревом Жизни?
Люди в наше время очень прагматичны. И чем выше они поднимаются на своих социальных лифтах, тем они прагматичнее. Уважение к традиции сегодня не мотивация.
Митра вздохнул.
— Ты все понимаешь верно, - сказал он. - Но верхушка человечества оберегает Дерево Жизни именно из прагматизма.
— Почему?
— Прагматизм - это ориентация на практическое достижение цели. Если цель отсутствует, ни о каком прагматизме нельзя говорить. А цель перед людьми появляются именно благодаря Дереву Жизни.
— Каким образом?
— Это тебе расскажет Энлиль Маратович.
— Хорошо, - сказал я. - А что такое баблос? Можешь хотя бы это сказать?
Митра страдальчески наморщился.
— К Энлилю! - прокричал он и замахал руками, словно отбиваясь от стаи летучих мышей.
На нас покосился водитель - видимо, услышал что-то сквозь перегородку или увидел движение. Я повернулся к окну.
За обочиной мелькали блочные восемнадцатиэтажки спальных районов, последние постройки советской эпохи. Я пришел в мир на самом ее закате. Я был слишком мал, чтобы понимать происходящее, но помнил звуки и краски того времени. Советская власть возвела эти дома, завезла в них людей, а потом вдруг взяла и кончилась. Было в этом какое-то тихое "прости".
Странным, однако, казалось вот что - эпоха кончилась, а люди, которые в ней жили, остались на месте, в бетонных ячейках своих советских домов.
Порвались только невидимые нити, соединявшие их в одно целое. А потом, после нескольких лет невесомости, натянулись по-другому. И мир стал совершенно другим - хотя ни один научный прибор не мог бы засечь этих нитей. Было в этом что-то умопомрачительное. Если прямо на моих глазах могли происходить такие вещи, стоило ли удивляться словам Митры?
Я понял, что мы приближаемся к дому Энлиля Маратовича, когда вокруг замелькали сосны. Мы снизили скорость. Под колесами стукнул "лежачий полицейский", потом еще один; мы проехали открытый шлагбаум, который я не заметил в прошлый раз, и затормозили у ворот в высоком заборе. Забор я помнил, а проходную тогда не рассмотрел.
Это было мощное сооружение из кирпича трех оттенков желтого - цвета складывались в замысловатый, но ненавязчивый орнамент. Так мог бы выглядеть черный ход Вавилона, подумал я. Створки ворот, сделанные из похожего на танковую броню металла, медленно открылись, и мы въехали внутрь.
Дорога вела к спуску в подземный гараж, откуда мы выехали в прошлый раз. Но сейчас мы свернули в боковую аллею, проехали мимо почетного караула старых сосен и оказались на открытом пространстве, заставленном припаркованными автомобилями (у нескольких были мигалки на крыше). Машина остановилась; шофер вылез наружу и открыл дверь.
Дома в обычном понимании слова я не увидел. Впереди было несколько несимметричных белых плоскостей, поднимающихся прямо из земли - словно выложенные камнем уступы. В ближайшей к нам плоскости была входная дверь - к ней вела широкая каменная лестница. Сбоку от лестницы был устроен красивый и необычный водопад.
Это был как бы кусочек реки: вода сбегала вниз по широким уступам и исчезала в бетонной щели. В потоке стояли разноцветные лодки из камня, в каждой из которых сидел каменный кавалер и каменная дама с веером. Кажется, это была старинная китайская скульптура - краска оставалась только на лодках и почти совсем слезла с кавалеров и дам. Я заметил, что кавалеры были двух типов. У одного было серьезное сосредоточенное лицо; в руках он держал весло и занимался греблей. Второй, подняв лицо к небу, широко улыбался, а в руках у него была лютня: видимо, он догадался, что от гребли не будет особого толку в связи с характером переправы. Дамы во всех лодках были одинаковыми - напряженно-важными; различался только фасон каменной прически и форма веера в руке. "Переправа, переправа, - вспомнил я старинные строки, - кому память, кому слава, кому темная вода…" Поэт, конечно, немного лукавил, но ведь иначе в то время не напечатали бы.
Мы с Митрой пошли вверх по лестнице.
— У Энлиля необычный дом, - сказал Митра. - Это, по сути, большая многоуровневая землянка с прозрачными потолками.
— Зачем он такой построил?
Митра усмехнулся.
— Говорит, когда люди за стеной, неспокойно. А когда там землица, лучше спишь… Традиционалист.
Как только мы приблизились к двери, она открылась. Миновав ливрейного лакея (я видел такого впервые в жизни), мы прошли по изгибающемуся коридору и оказались в большом круглом зале.
Зал был очень красив. В нем было много воздуха и света, который проходил через прозрачные сегменты потолка и падал на пол, выложенный плитами со сложным геометрическим узором. Обстановка была выдержана в классическом стиле: на стенах висели картины и гобелены; между ними стояли бюсты античных философов и императоров - я узнал Сократа, Цезаря, Марка Аврелия и Тиберия. Судя по паре отколотых носов, это были оригиналы.
Меня удивил камин в одной из стен - несмотря на свои внушительные размеры, он явно был мал, чтобы согреть это просторное помещение. Это была или ошибка архитектора, или какой-нибудь модный изыск - например, врата ада.
Возле камина полукругом стояло несколько зачехленных кресел. У противоположной стены зала помещалась небольшая эстрада. А в центре стояли накрытые для фуршета столы.
Я увидел Энлиля Маратовича, Бальдра, Локи и Иегову. Остальных я не знал. Особо сильное впечатление произвел на меня огромный рыжеволосый мужчина, стоявший рядом с Энлилем Маратовичем - вид у него был решительный и грозный. Для вампира, впрочем, он был слишком румян.
Бальдр, Иегова и Локи ограничились приветливыми кивками головы издалека. Энлиль Маратович подошел пожать мне руку. Следом мне протянул руку рыжеволосый гигант - и задержал мою ладонь в своей.
— Мардук, - сказал он.
— Мардук Семенович, - поправил Энлиль Маратович и со значением поднял бровь. Я понял, что к рыжему следует относиться с таким же почтением, как к нему самому.
— Эх, - вздохнул рыжий, тряся мою руку и внимательно глядя мне в глаза, - что же вы такое делаете с нами, молодежь…
— А что мы делаем? - спросил я.
— В могилу гоните, - сказал рыжий горько. - Приходит смена, пора освобождать площадку…
— Брось, Мардук, - засмеялся Энлиль Маратович. - Тебе до могилы еще сосать и сосать. Вот меня молодняк туда толкает конкретно. Я уже половины слов не понимаю, какие они говорят.
Рыжеволосый гигант отпустил наконец мою руку.
— Тебя, Энлиль, в могилу никто никогда не столкнет, - сказал он. - Потому что ты в нее переехал еще при жизни, хе-хе. И все мы в ней сейчас находимся. Предусмотрительный, черт. Ну что, начинаем?
Энлиль Маратович кивнул.
— Тогда запускаю халдеев, - сказал Мардук Семенович. - У вас пять минут на подготовку.
Он повернулся и пошел к дверям.
Я вопросительно посмотрел на Энлиля Маратовича.
— Маленькая торжественная часть, - сказал тот. - Кто такие халдеи, Митра объяснил?
— Да.
— Ну вот и хорошо.
Он взял меня за локоть и повел к сцене с микрофоном.
— У твоего сегодняшнего выступления будет две части, - сказал он. - Сначала тебе надо поприветствовать наших халдейских друзей.
— А что мне говорить?
— Что хочешь. Ты вампир. Мир принадлежит тебе.
Видимо, на моем лице не отразилось особого энтузиазма по этому поводу.
Энлиль Маратович сжалился.
— Ну скажи, что ты рад их обществу. Намекни на историческую преемственность и связь времен, только туманно, чтобы чего не ляпнуть. На самом деле совершенно неважно, что ты скажешь. Важно, что ты потом сделаешь.
— А что мне надо сделать?
— Тебе надо будет укусить одного из халдеев. И показать остальным, что ты проник в его душу. Вот эта часть действительно ответственная. Они должны заново убедиться, что ничего не могут от нас скрыть.
— Кого мне кусать?
— Халдеи выберут сами.
— А когда? Прямо сейчас?
— Нет. Потом, ночью. Это традиционный номер в нашем капустнике. Вроде бы такая шутка. Но в действительности самая серьезная часть вечера.
— А халдей будет готов к тому, что я его укушу?
— Это тоже не должно тебя заботить. Главное, чтобы готов был ты.
Слова Энлиля Маратовича намекали на незнакомое мне состояние духа - гордое, уверенное, безразличное. Так, наверно, должен был чувствовать себя ницшеанский сверхчеловек. Мне стало стыдно, что я не соответствую этому высокому образцу и на каждом шагу задаю вопросы, как первоклассник.
Мы поднялись на сцену. Это была маленькая площадка, годная, чтобы разместить какое-нибудь трио виртуозов или микроскопический джаз-банд. На ней стоял микрофон, два софита и черные коробки динамиков. На стене висела темная плита, которую я издалека принял за часть музыкального оборудования.
Но она не имела к музыке никакого отношения.
Это был древний базальтовый барельеф с полустертой резьбой, закрепленный на стальных скобах. В его центре была вырезана ломаная линия, похожая на пилу. Над ней росло дерево с большими круглыми плодами, похожими то ли на глаза с ресницами, то ли на яблоки с зубами. Вокруг размещались фигуры: с одной стороны собака, с другой - женщина в высоком шлеме, с чашей в руках. По краям плиты были вырезаны большие глаз и ухо, а в четырех углах - сказочные животные, одно из которых очень напоминало вампира в полете. Пространство между рисунками было покрыто строчками клинописи.
— Что это за растение? - спросил я.
— Дерево жизни, - ответил Энлиль Маратович.
— А что это за женщина в шлеме?
— Это великая богиня. Она живет на дереве жизни.
— А в чаше у нее, как я понимаю, баблос? - спросил я.
— Ого, - сказал Энлиль Маратович, - ты и про это слышал?
— Да. Краем уха. Знаю, что напиток из денег, и все…
Энлиль Маратович кивнул. Похоже, он не собирался углубляться в тему.
— Это вампир? - спросил я и показал на крылатого зверя в углу.
— Да, - сказал Энлиль Маратович. - Этот барельеф - святыня гильдии халдеев. Ему почти четыре тысячи лет. Когда-то такой был в каждом храме.
Считается, что в символической форме здесь изображено прошлое, настоящее и будущее мира.
— А сейчас храмы халдеев еще существуют?
— Да.
— Где?
— Любое место, где установлен такой барельеф, становится храмом. Учти, что для членов гильдии, которые сюда войдут, это довольно волнующий момент - они встречаются со своими богами… Вот и они.
Двери открылись, и в зал стали входить люди странного вида. На них были одеяния из многоцветной ткани, явно не относящиеся к нашей эпохе - что-то похожее, кажется, носили древние персы. Поражали, однако, не эти экстравагантные наряды, которые при желании можно было принять за чересчур длинные и пестрые домашние халаты, а блестящие золотые маски на их лицах. К поясам халдеев были прикреплены металлические предметы, которые я сначала принял за старые сковородки. Но эти сковородки слишком ярко блестели, и я понял, что это древние зеркала. Лица вошедших были склонены долу.
Я вспомнил фильм "Хищник против Чужого". В нем была сцена, которую я пересмотрел не меньше двадцати раз: космический охотник стоял на вершине древней пирамиды и принимал поклоны от процессии жрецов, поднимающихся к нему по бесконечной лестнице. Это был, на мой взгляд, один из самых красивых кадров американского кинематографа. Разве мог я тогда подумать, что мне самому придется оказаться в подобной роли?
По моей спине прошел холодок - мне показалось, что я нарушил какой-то древний запрет и начал создавать реальность силой своей мысли, действительно осмелившись стать богом… А это, понял я вдруг, единственный смысл, действительно достойный слов "великое грехопадение".
Но мое головокружение продолжалось только секунду. Люди в масках подошли к сцене и стали вежливо аплодировать мне и Энлилю Маратовичу. Жрецы из фильма не делали ничего подобного на вершине пирамиды. Я пришел в себя - повода для паники у меня не было. Если не считать странного наряда вошедших, все происходило вполне в русле какой-нибудь бизнес-презентации.
Подняв руку, Энлиль Маратович добился тишины.
— Сегодня, - сказал он, - у нас грустный и радостный день. Грустный, потому что с нами больше нет Брамы. А радостный он потому, что Брама по прежнему с нами - только теперь его зовут Рама, он очень помолодел и похорошел! С удовольствием представляю вам Раму Второго, друзья мои!
Люди в масках выдали еще один вежливый аплодисмент. Энлиль Маратович повернулся ко мне и жестом пригласил меня к микрофону.
Я откашлялся, пытаясь сообразить, что говорить. Видимо, мне не следовало быть слишком серьезным. Но и чересчур игривым тоже. Я решил скопировать тон и интонации Энлиля Маратовича.
— Друзья, - сказал я. - Я никогда не видел вас раньше. Но я видел вас всех неисчислимое множество раз. Такова связывающая нас древняя тайна. И я сердечно рад нашей новой встрече… Может быть, это не совсем уместный пример, но мне только что вспомнилась одна кинематографическая цитата…
Только тут я сообразил, как нескромно и оскорбительно будет говорить про сцену из "Хищника против Чужого": получится, что я сравниваю собравшихся с придурковатыми индейцами. На счастье, я сразу же нашелся:
— Помните фильм Майкла Мора, которому Квентин Тарантино когда-то дал главную премию в Каннах? Про президента Буша. В этом фильме Буш сказал на встрече со столпами американского истэблишмента: "Some people call you the elite, I call you my base…" /прим. - Кто-то называет вас элитой, а я называю вас своей базой./ С вашего позволения, я хочу повторить то же самое.
С одним небольшим уточнением. Вы элита, потому что вы моя база. И вы моя база, потому что вы элита. Уверен, вы понимаете насколько неразрывно одно связано с другим. У меня нет сомнений, что и в этом тысячелетии наше сотрудничество будет плодотворным. Вместе мы взойдем на новые вершины и шагнем еще ближе к… э… нашей прекрасной мечте! Верю в вас. Верю вам.
Благодарю, что пришли.
И я с достоинством опустил голову.
В зале захлопали. Энлиль Маратович потрепал меня по плечу и отодвинул от микрофона.
— Насчет базы все правильно, - сказал он и строгим взглядом обвел зал, - вот только с одним согласиться не могу. Насчет веры. На этот счет у нас есть тройное правило: никогда, никому и ничему. Вампир не верит. Вампир знает… И Буша этого нам тоже не надо. Как говорит великая богиня, "the only bush I trust is mine…" /прим. - единственный куст, которому я верю - это тот, который растет у меня между ног./ Энлиль Маратович сделал серьезное лицо.
— Тут, правда, получается противоречие с тем, о чем я только что говорил, - заметил он озабоченно. - Фигурирует слово "trust". Но противоречие только кажущееся. Это слово вовсе не значит, что Великая Богиня чему-то верит. Совсем наоборот. Она так говорит… Ну? Кто догадается первый, почему?
В зале захохотали несколько вампиров. Видимо в шутке была какая-то непонятная мне соль. Энлиль Маратович поклонился, подхватил меня под руку, и мы сошли с эстрады.
Халдеи разбирали коктейли и переговаривались - все здесь, похоже, были давно и хорошо знакомы. Мне было интересно, как они будут есть и пить в своих масках. Оказалось, проблема решалась просто. Маска крепилась к круглой кожаной шапочке. Приступив к закускам, халдеи просто развернули маски на сто восемьдесят градусов, и золотые лица переехали на их затылки.
— Видишь вон того пухлявчика? - спросил Энлиль Маратович, который держался со мной рядом. - Это Татарский.
Я увидел румяного халдея в очках-велосипеде - кокетливо надвинув шапочку с маской почти до самых очков, он говорил с двумя вампирами. Вид у него был холеный, но усталый.
— А кто это? - спросил я.
— У великой богини должен быть земной муж. Как бы первый среди халдеев.
Пост почетный, но чисто церемониальный: с богиней земной муж не встречается и даже не знает, как она выглядит. Но должность все равно очень важная. Его выбирают гаданием. А результат гадания чаще всего иносказательный и туманный…
— Результат гадания как раз всегда ясный, - перебил Мардук Семенович. - Это в головах туман. Выпало, что новым мужем богини должен быть человек с именем города. А у Татарского редкое имя - Вавилен. Ну и решили, что это он, потому что на "Вавилон" похоже… Может и похоже. Но ведь, строго говоря, такого города нет. В результате очень серьезного человека оставили в пролете. Который по всем параметрам подходил. А все из-за презрения к родной культуре. И теперь имеем с этого большую головную боль…
— Ой да, - подтвердил Энлиль Маратович.
Они оба пригорюнились. Я в первый раз понял, что у вампиров тоже бывают проблемы - и, кажется, серьезные.
— А чем занимается Татарский? - спросил я.
— Главный креативщик, - сказал Энлиль Маратович.
— Был главный креативщик, - буркнул Мардук Семенович. - Был, да вышел.
Повторы, самоцитирование… Похоже, пиздец ему наступил.
— Ну почему, - сказал Энлиль Маратович. - Он еще может…
— Да что он может, - махнул рукой Мардук Семенович. - Последние работы говно полное. Что он за слоган для Газпрома сочинил? "Газом нас багаче".
Во-первых, это только ленивому дебилу в голову не пришло. А во-вторых, как на немецкий переводить? Или эти прохладительные крестоносцы в пустыне. Это ж вообще за гранью добра и зла. Энлиль, как там было?
— "Никола. Один раз не пидарас", - сказал Энлиль Маратович.
— Вот именно. Кто-нибудь понимает, в чем тут смысл?
— Мне кажется, - сказал я, - я понимаю.
— В чем?
— Ну… это… Я думаю, что это общемировая тенденция сейчас. В русле "Кода да Винчи".
Мардук Семенович пожал плечами.
— Все равно не цепляет, - сказал он.
— Главное, чтоб молодняк цепляло, - подытожил Энлиль Маратович. - Они понимают, и ладно. А мы с тобой, Мардук - отработанный пар… Мне другое интересно - из-за креста на них не наезжают?
— Я о чем и говорю, наезжают, - ответил Мардук Семенович. - А они говорят, солярный символ…
Заметив, что на него смотрят, Татарский улыбнулся и помахал нам рукой, ухитрившись в общее для всех приветствие вставить особо интимный кивок головой лично для меня - как старому знакомцу и сообщнику. Возможно, впрочем, что два моих собеседника увидели то же самое.
— Ты к нему слишком придирчив, - сказал Энлиль Маратович, улыбаясь и махая в ответ. - И знаешь, почему.
— Знаю, - согласился Мардук Семенович, тоже улыбаясь Татарскому. - Потому что Украину просрал. И еще потому, что за мобильных вампиров не только с нас лавандос снял, но и с телефонщиков. Мелочь, но выразительная.
Энлиль Маратович засмеялся, но этот смех показался мне немного нервным.
— Насчет Украины - просрали, да, - сказал он. - Но, Бог даст, скоро назад восрем.
Я хотел спросить, какого бога он имеет в виду, но решил, что это прозвучит невежливо. Вместо этого я задал другой вопрос:
— Скажите, Энилиль Маратович, а в чем смысл вашей шутки - насчет "the only bush I trust is mine"? До меня не дошло.
— Это, Рама, игра слов, - ответил Энлиль Маратович. - А с точки зрения великой богини это просто фантомные боли.
Я опять не понял, о чем идет речь. Меня охватило раздражение.
Мардук Семенович пришел мне на помощь.
— По халдейской мифологии, - сказал он, - великая богиня лишилась тела и стала золотом. Не куском металла, а самой идеей золота. С тех пор к ней стремятся все человеческие умы. Она и есть тот смутный свет, к которому сквозь века бредет человечество. Фигурально выражаясь, можно сказать, что все люди нанизаны на протянутые к ней нити. Так что ты, Рама, уже с ней знаком.
— Да, - добавил Энилиль Маратович. - Иштар - это вершина Фудзи.
Понимаешь?
Я кивнул.
— Но раз богиня стала идеей, тела у нее нет. А раз нет тела, значит, нет и bush'а. Поэтому богиня может смело ему верить. То, чего нет, не обманет никогда.
Шутка, возможно, и не стоила того, чтобы ее понимать. Но дело было не в шутках. Мне надоела эта затянувшаяся игра в прятки.
— Энилиль Маратович, - сказал я, - когда вы мне расскажете, как все устроено на самом деле?
— Куда ты спешишь, мальчик? - печально спросил Энлиль Маратович. - Во многой мудрости много печали.
— Послушайте, - сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и веско, - во-первых, я уже давно не мальчик. А во-вторых, мне кажется, что я в двусмысленном положении. Вы представили меня обществу как полноправного вампира. Но меня почему-то до сих пор держат в потемках относительно самых важных основ нашего уклада, вынуждая расспрашивать о смысле каждой фразы. Не пора ли…
— Пора, - вздохнул Энлиль Маратович. - Ты совершенно прав, Рама, пора.
Идем в кабинет.
Я поглядел на собравшихся в зале:
— Мы вернемся?
— Хочется верить, - ответил Энлиль Маратович.



АГРЕГАТ "М5"

Кабинет Энлиля Маратовича был большой строгой комнатой, отделанной дубом. У стены стоял довольно скромный письменный стол с вращающимся стулом.
Зато в самом центре кабинета возвышалось старинное деревянное кресло с высокой резной спинкой. Оно было отделано потускневшей позолотой, и я подумал, что так мог бы выглядеть первый в истории электрический стул, разработанный Леонардо Да Винчи в те редкие спокойные дни, когда ему не надо было охранять мумию Марии Магдалины от агентов озверевшего Ватикана. Видимо, Энлиль Маратович сажал на этот трон позора провинившихся вампиров и распекал их из-за своего стола.
Над столом висела картина. Она изображала странную сцену, похожую на лечебную процедуру в викторианском сумасшедшем доме. Возле пылающего камина сидели пять человек во фраках и цилиндрах. Они были привязаны к своим креслам за руки и за ноги, а их туловища были пристегнуты к ним широкими кожаными ремнями, словно на каком-то древнем самолете. Каждому в рот была вставлена палочка, удерживаемая завязанным на затылке платком (такой деревяшкой, вспомнил я, разжимали зубы эпилептику во время припадка, чтобы он не откусил язык). Художник мастерски передал отблески пламени на черном ворсе цилиндров. Еще на картине был виден человек в длинной темно-красной робе - но он стоял в полутьме, и различить можно было только контур его тела.
На другой стене висело два эстампа. На первом размашистая тень темно-зеленого цвета неслась над ночной землей (название было "Alan Greenspan's Last Flight"). На втором алела изображенная в трех проекциях гвоздика с блоком крупно набранного текста:

Средства информационной агрессии империализма.
Гвоздика внутриствольная подкалиберная. Состоит на вооружении боевых пловцов CNN, диверсионно-разведывательных групп BBC, мобильных десантных отрядов германских Telewaffen и других спецподразделений стран НАТО.

Больше в кабинете не было никаких достопримечательностей - разве что металлическая модель первого спутника Земли на столе Энлиля Маратовича, и стоящее рядом серебряное пресс-папье (Пушкин в сюртуке и цилиндре лежал на боку, подперев умиротворенное лицо кулаком - совсем как умирающий Будда).
Под Пушкиным была стопка чистых листов бумаги, рядом - сувенирная ручка в виде маленького меча. В кабинете пахло кофе, но кофейной машины не было видно - возможно, она была спрятана в шкафу.
Аккуратная чистота этого места отчего-то рождала жутковатое чувство - будто здесь только что кого-то убили, спрятали труп и замыли красную жидкость. Впрочем, такие ассоциации могли возникнуть у меня из-за темного каменного пола с черными щелями между плит: в нем определенно было что-то древнее и мрачное.
Энлиль Маратович указал мне на кресло в центре комнаты, а сам сел за рабочий стол.
— Итак, - сказал он, поднимая на меня глаза, - про баблос ты уже слышал.
Я кивнул.
— Что ты про него знаешь?
— Вампиры собирают старые банкноты, пропитавшиеся человеческой жизненной силой, - ответил я. - А потом что-то с ними делают. Наверно, настаивают на спирту. Или кипятят.
Энилиль Маратович засмеялся.
— Пообщался с Герой? Эту версию мы уже слышали. Остроумно, свежо и, как вы теперь говорите, готично. Но мимо. Старые банкноты не пропитываются энергией, они пропитываются только человеческим потом. И кишат микробами. Я не стал бы пить их отвар даже по личному приказу товарища Сталина. Банкноты действительно играют роль в наших ритуалах, но она чисто символическая и не имеет к божественному напитку отношения. Еще попытка?
Я подумал, что если Гера ошиблась, правильной может оказаться моя собственная версия.
— Может, вампиры делают что-то особое с деньгами на счетах? Собирают большую сумму где-то в офшоре, а потом… Как-то перегоняют деньги в жидкое состояние?
Энлиль Маратович опять засмеялся. Наша беседа явно доставляла ему удовольствие.
— Рама, - сказал он, - ну разве могут вампиры использовать финансы иначе чем люди? Ведь деньги - это просто абстракция.
— Это очень конкретная абстракция, - сказал я.
— Да. Но согласись, что денег не существует за пределами ума.
— Не соглашусь, - ответил я. - Как вы любите всем рассказывать, у меня в жизни был период, когда я работал грузчиком в универсаме и получал зарплату. И я определенно могу сказать, что ее платили из точки за пределами моего ума. Если бы я мог получать ее прямо из ума, чего бы я ходил куда-то по утрам?
— Но если бы ты отдал свою зарплату, например, корове, она бы тебя не поняла. И не только потому, что тебе платили оскорбительно мало. Для нее твоя зарплата была бы просто стопкой мятой бумаги. Никаких денег в окружающем человека мире нет. Есть только активность человеческого ума по их поводу. Запомни: деньги - это не настоящая сущность, а объективация.
— Что такое объективация?
— Я приведу пример. Представь себе, что в Бастилии сидит узник, совершивший некое мрачное преступление. Однажды на рассвете его сажают в карету и везут в Париж. По дороге он понимает, что его везут на казнь. На площади толпа народу. Его выводят на эшафот, читают ему приговор, прилаживают к гильотине… Удар лезвия, и голова летит в корзину…
Энлиль Маратович хлопнул себя ладонью по колену.
— И? - спросил я нервно.
— В этот момент он просыпается и вспоминает, что он не заключенный, а грузчик из универсама. Которому во сне упал на шею большой веер в виде сердца, висевший над кроватью.
— Он бы никогда не упал, - тихо сказал я. - Он был приклеен.
Энлиль Маратович не обратил на мою реплику внимания.
— Другими словами, - продолжал он, - в реальности происходит нечто такое, чего человек не понимает, поскольку спит. Но игнорировать происходящее совсем он не может. И тогда ум спящего создает подробное и сложное сновидение, чтобы как-то все объяснить. Такое сновидение называется объективацией.
— Понял, - сказал я. - Вы хотите сказать, что деньги - это красочный сон, который люди видят, чтобы объяснить нечто такое, что они чувствуют, но не понимают.
— Именно.
— А по-моему, - сказал я, - люди все очень хорошо понимают.
— Думают, что понимают.
— Так ведь понимать - это и значит думать. А думать - и значит понимать.
Энлиль Маратович внимательно посмотрел на меня.
— Знаешь, что думает корова, которую всю жизнь доят электродоильником? - спросил он.
— Корова не думает.
— Нет, думает. Просто не так как люди. Не абстрактными понятиями, а эмоциональными рефлексами. И на своем уровне она тоже очень хорошо понимает происходящее.
— Как?
— Она считает, что люди - ее дети-уроды. Жуткие. Неудачные. Но все-таки ее родные детки, которых ей надо накормить, поскольку иначе они будут страдать от голода. И поэтому она каждый день жует клевер и старается дать им как можно больше молока…
У Энлиля Маратовича зазвонил телефон. Он раскрыл его и поднес к уху.
— Нет, еще долго, - ответил он. - Давай про текущие вопросы пока.
Жеребьевка ночью.
Сложив телефон, он кинул его в карман.
— Ну вот, - сказал он. - Тебе осталось только сложить фрагменты в одну картину. Можешь?
Я отрицательно помотал головой.
— Вдумайся в это! - сказал Энлиль Маратович, назидательно подняв палец. - Я привел тебя прямо на порог нашего мира. Поставил перед его дверью. Но ты не можешь ее открыть. Какое открыть, ты даже не можешь ее увидеть… Наш мир спрятан так надежно, что если мы не втащим тебя внутрь за руку, ты никогда не узнаешь, что он существует. Вот это, Рама, и есть абсолютная маскировка.
— Может быть, - ответил я, - просто я такой глупый.
— Не только ты. Все люди. И чем они умнее, тем они глупее. Человеческий ум - это или микроскоп, в который человек рассматривает пол своей камеры, или телескоп, в который он глядит на звездное небо за окном. Но самого себя в правильной перспективе он не видит.
— А что такое правильная перспектива?
— Я именно о ней и рассказываю, поэтому слушай внимательно. Деньги - это просто объективация, нужная, чтобы рационально объяснить человеку спазмы денежной сиськи - то ментальное напряжение, в котором все время пребывает ум "Б". Поскольку ум "Б" работает постоянно, это значит, что…
Мне в голову пришла дикая мысль.
— Вампиры доят человека дистанционно? - выдохнул я.
Энлиль Маратович просиял.
— Умница. Ну конечно!
— Но… Так ведь не бывает, - сказал я растеряно.
— Вспомни, откуда берется мед.
— Да, - сказал я. - Пчела приносит мед сама. Но она прилетает для этого в улей. Мед нельзя передать по воздуху.
— Мед нельзя. А жизненную силу можно.
— Каким образом? - спросил я.
Энлиль Маратович взял со стола ручку, придвинул к себе лист бумаги и нарисовал на нем следующую схему:

— Представляешь, что такое радиоволна? - спросил он.
Я кивнул. Потом подумал еще немного и отрицательно помотал головой.
— Если совсем просто, - сказал Энлиль Маратович, - радиопередатчик - это устройство, которое гоняет электроны по металлическому стержню.
Взад-вперед, по синусоиде. Стержень называется антенной. От этого образуются радиоволны, которые летят со скоростью света. Чтобы поймать энергию этих волн, нужна другая антенна. У антенн должен быть размер, пропорциональный длине волны, потому что энергия передается по принципу резонанса. Знаешь, когда ударяют по одному камертону, а рядом начинает звучать другой. Чтобы второй камертон зазвенел в ответ, он должен быть таким же, как первый. На практике, конечно, все сложнее - чтобы передавать и принимать энергию, надо особым образом сфокусировать ее в пучок, правильно расположить антенны в пространстве, и так далее. Но принцип тот же… Теперь давай нарисуем другую картинку…
Энлиль Маратович перевернул бумажный лист и нарисовал следующее:

— Вы хотите сказать, что ум "Б" - это передающая антенна? - спросил я.
Он кивнул.
— А что человек думает, когда антенна работает?
— Сложно сказать, - сказал Энлиль Маратович. - Это может меняться в зависимости от того, кто этот человек - корпоративный менеджер с наградным смартфоном или торговец фруктами у метро. Но во внутреннем диалоге современного городского жителя всегда в той или иной форме повторяются два паттерна. Первый такой: человек думает - я добьюсь! Я достигну! Я всем докажу! Я глотку перегрызу! Выколочу все деньги из этого сраного мира!
— Такое бывает, - согласился я.
— А еще бывает так: человек думает - я добился! Я достиг! Я всем доказал! Я глотку перегрыз!
— Тоже случается, - подтвердил я.
— Оба этих процесса попеременно захватывают одно и то же сознание и могут рассматриваться как один и тот же мыслепоток, циклически меняющий направление. Это как бы переменный ток, идущий по антенне, которая излучает жизненную силу человека в пространство. Но люди не умеют ни улавливать, ни регистрировать это излучение. Оно может быть поймано только живым приемником, а не механическим прибором. Иногда эту энергию называют "биополем", но что это такое, никто из людей не понимает.
— А если человек не говорит "я достигну" или "я достиг"?
— Говорит. Что ему остается? Все остальные процессы в сознании быстро гасятся. На это работает весь гламур и дискурс.
— Но не все люди стремятся к достижениям, - сказал я. - Гламур с дискурсом не всем интересны. Бомжам и алкоголикам они вообще по барабану.
— Так только кажется, потому что в их мире другой формат достижения, - ответил Энлиль Маратович. - Но своя Фудзи, пусть маленькая и заблеванная, есть везде.
Я вздохнул. Меня стали утомлять эти цитаты из моего жизненного опыта.
— Человек занят решением вопроса о деньгах постоянно, - продолжал Энлиль Маратович. - Просто этот процесс принимает много разных неотчетливых форм. Может казаться, что человек лежит на пляже и ничего не делает. А на самом деле он прикидывает, сколько стоит яхта на горизонте и что надо сделать в жизни, чтобы купить такую же. А его жена глядит на женщину с соседнего топчана и соображает, настоящая ли у нее сумка и очки, сколько стоят такие уколы ботокса и такая липосакция жопы, и у кого дороже бунгало.
В центре всех подобных психических вихрей присутствует центральная абстракция - идея денег. И каждый раз, когда эти вихри возникают в сознании человека, происходит доение денежной сиськи. Искусство потребления, любимые брэнды, стилистические решения - это видимость. А скрыто за ней одно - человек съел шницель по-венски и перерабатывает его в агрегат "эм-пять".
Раньше я не слышал этого выражения.
— Агрегат "эм-пять"? - повторил я. - Что это?
— Агрегатами в экономике называются состояния денег. "Эм-ноль",
"эм-один", "эм-два", "эм-три" - это формы наличности, денежных документов и финобязательств. Агрегат "эм-четыре" включает устную договоренность об откате, его еще называют "эм-че" или "эм-чу" - в честь Эрнесто Че Гевары и Анатолия Борисовича Чубайса. Но все это просто миражи, существующие только в сознании людей. А вот "эм-пять" - нечто принципиально иное. Это особый род психической энергии, которую человек выделяет в процессе борьбы за остальные агрегаты. Агрегат "эм-пять" существует на самом деле. Все остальные состояния денег - просто объективация этой энергии.
— Подождите-подождите, - сказал я. - Сначала вы сказали, что денег в природе нет. А теперь говорите про агрегат "эм-пять", который существует на самом деле. Получается, деньги то существуют, то нет.
Энлиль Маратович подвинул ко мне лист с первым рисунком.
— Смотри, - сказал он. - Мозг - это прибор, который вырабатывает то, что мы называем миром. Этот прибор может не только принимать сигналы, но и излучать их. Если настроить все такие приборы одинаково и сфокусировать внимание всех людей на одной и той же абстракции, все передатчики будут передавать энергию на одной длине волны. Эта длина волны и есть деньги.
— Деньги - длина волны? - переспросил я.
— Да. Про длину волны нельзя сказать, что она существует, потому что это просто умственное понятие, и за пределами головы никакой длины волны нет. Но сказать, что длины волны не существует, тоже нельзя, поскольку любую волну можно измерить. Теперь понял?
— Секундочку, - сказал я. - Но ведь деньги в разных странах разные.
Если москвичи получают доллары в конвертах, они что, посылают свою жизненную силу в Америку?
Энлиль Маратович засмеялся.
— Не совсем так. Деньги есть деньги независимо от того, как они называются и какого они цвета. Это просто абстракция. Поэтому длина волны всюду одна и та же. Но у сигнала есть не только частота, но и форма. Эта форма может сильно меняться. Ты когда-нибудь думал, почему в мире есть разные языки, разные нации и страны?
Я пожал плечами.
— Так сложилось.
— Складывается ножик. А у всего остального есть механизм. В мире есть суверенные сообщества вампиров. Национальная культура, к которой принадлежит человек - это нечто вроде клейма, которым метят скот. Это как шифр на замке.
Или код доступа. Каждое сообщество вампиров может доить только свою скотину.
Поэтому, хоть процесс выработки денег везде один и тот же, его культурная объективация может заметно различаться.
— Вы хотите сказать, что смысл человеческой культуры только в этом? - спросил я.
— Ну почему. Не только.
— А в чем еще?
Энлиль Маратович задумался.
— Ну как объяснить… Вот представь, что человек сидит в голой бетонной клетке и вырабатывает электричество. Допустим, двигает взад-вперед железные рычаги, торчащие из стен. Он ведь долго не выдержит. Он начнет думать - а чего я здесь делаю? А почему я с утра до вечера дергаю эти ручки? А не вылезти ли мне наружу? Начнет, как считаешь?
— Пожалуй, - согласился я.
— Но если повесить перед ним плазменную панель и крутить по ней видеокассету с видами Венеции, а рычаги оформить в виде весел гондолы, плывущей по каналу… Да еще на пару недель в году делать рычаги лыжными палками и показывать на экране Куршевель… Вопросов у гребца не останется.
Будет только боязнь потерять место у весел. Поэтому грести он будет с большим энтузиазмом.
— Но ведь он, наверно заметит, что виды повторяются?
— Ой, да, - вздохнул Энлиль Маратович. - Про это еще Соломон говорил.
Который в Библии. Поэтому протяженность человеческой жизни была рассчитана таким образом, чтобы люди не успевали сделать серьезных выводов из происходящего.
— Я другого не понимаю, - сказал я. - Ведь на этой плазменной панели можно показать что угодно. Хоть Венецию, хоть Солнечный Город. Кто решает, что увидят гребцы?
— Как кто. Они сами и решают.
— Сами? А для чего же тогда мы столько лет смотрим эту… Это…
Энлиль Маратович ухмыльнулся.
— Главным образом для того, - ответил он, - чтобы второй том воспоминаний певца Филипа Киркорова назывался "Гребцам я пел"…
Метафора была ясна. Непонятно было, почему именно второй том. Я подумал, что Энлиль Маратович, скорее всего, хочет угостить меня одной из своих шуточек, но все же не удержался от вопроса:
— А почему именно второй?
— Ты уверен, что хочешь знать?
Я кивнул.
— А потому, - сказал Энлиль Маратович, - что первый том называется "И звезда с пиздою говорит". Ха-ха-ха-ха!
Я вздохнул и посмотрел на первый рисунок. Потом перевел глаза на второй. Пустота с его правого края казалась таинственной и даже страшноватой.
— Что здесь? - спросил я и ткнул в нее пальцем.
— Хочешь узнать?
Я кивнул.
Энлиль Маратович открыл ящик стола, вынул из него какой-то предмет и бросил его мне.
— Лови!
В моих руках оказался темный флакон в виде сложившей крылья мыши.
Точь-в-точь как тот, что прислали мне в день великого грехопадения. Я все понял.
— Вы хотите, чтобы я опять…
— А иначе нельзя.
Мной овладело смятение. Энлиль Маратович ободряюще улыбнулся.
— Халдеи, - сказал он, - склонны рассматривать жизнь как метафорическое восхождение на зиккурат, на вершине которого их ждет богиня Иштар. Халдеи слышали про Вавилонскую башню, и думают, что понимают, о чем идет речь. Но люди ищут не там, где надо. Сакральную символику часто следует понимать с точностью до наоборот. Верх - это низ. Пустота - это наполненность.
Величайшая карьера на самом деле абсолютное падение, истинный стадион - это пирамида, а высочайшая башня есть глубочайшая пропасть. Вершина Фудзи на самом дне, Рама. Ведь ты это уже делал…
Почему-то это заклинание подействовало. Я вынул из флакона пробку-череп, вылил единственную каплю препарата на язык и втер ее в небо.
Выждав несколько секунд, Энлиль Маратович сказал:
— Не задерживайся там. У тебя много дел наверху.
— Там - это где? - спросил я.
Энлиль Маратович улыбнулся еще шире.
— У вампира есть девиз - в темноту, назад и вниз!
— Это я понимаю, - сказал я. - Я имею в виду, куда теперь идти?
— А вон туда, - сказал Энлиль Маратович, поднял руку и надавил на стоящий перед ним спутник.
Комната вдруг поехала назад и вверх. В следующий миг я понял, что движется не комната - это мое готическое кресло опрокинулось в раздвинувшийся пол, и, прежде чем я успел закричать, я уже скользил на спине по наклонному желобу из какого-то полированного материала: в темноту, назад и вниз, как и было обещано. Мне стало страшно, что я сейчас ударюсь головой, и я попытался закрыть ее руками, но желоб кончился, и я полетел в бездонную черную пустоту.
Несколько секунд я кричал, пытаясь схватиться за воздух руками. Когда у меня наконец получилось, я понял, что это уже не руки.



ДЕРЕВО ЖИЗНИ

Я планировал в темноту так долго, что успел не только успокоиться, но даже соскучиться и замерзнуть. Мне вспомнилась фраза Данта - "легок спуск Авернский". Флорентийский поэт полагал, что низвержение в ад дается людям без труда. Много он понимал, думал я. Круги, которые я описывал, складывались в однообразно-томительное путешествие, похожее на ночной спуск по лестнице обесточенной многоэтажки. Жутким было то, что я все еще не чувствовал дна.
Чтобы чем-нибудь себя занять, я стал вспоминать все известные значения выражения "дерево жизни". Во-первых, так называлось дерево, на котором висел скандинавский бог Один, стараясь получить посвящение в тайны рун. Висел, надо думать, вниз головой… Во-вторых, в гностическом "Апокрифе Иоанна", который входил в одну из дегустаций по теме "локального культа", был отрывок на эту тему.
"Их наслаждение обман, - повторял я про себя то, что помнил, - их плоды смертельная отрава, их обещание смерть. Дерево своей жизни они посадили в середине рая… Но я научу вас, что есть тайна их жизни… Корень дерева горек, и ветви его есть смерть, и тень его ненависть… Обман обитает в его листьях, и растет оно во тьму…" Дерево, которое растет во тьму - это было красиво и мрачно. Его плоды, кажется, тоже были смертью - но точно я не помнил. Нагромождение всяческих ужасов в этом описании пугало меня не сильно - ведь древний человек до дрожи боялся многих вещей, которые давно уже стали частью нашего повседневного обихода.
Пропасть становилась шире. Я стал размышлять, каким образом могло возникнуть такое странное геологическое образование. Дом Энлиля Маратовича был устроен на холме - возможно, это было жерло древнего вулкана. Хотя какие к черту вулканы под Москвой… Еще это мог быть пробитый метеоритом тоннель.
И, конечно, шахта могла быть искусственной.
Наконец я почувствовал дно. Оно было ближе, чем я ожидал - узкие стены колодца многократно отражали луч моего локатора, искажая пространство. Внизу была вода - небольшое круглое озеро. Оно было теплым - над ним поднимался пар, который я ощущал как избыточную густоту воздуха. Я испугался, что вымокну или даже утону. Но, спустившись еще ниже, я заметил в каменной стене треугольную впадину. Это был вход в пещеру над поверхностью воды. Там можно было приземлиться.
С первого раза это не получилось - я чиркнул крыльями по воде и чуть не плюхнулся в озеро. Пришлось набрать высоту и повторить маневр. В этот раз я сложил крылья слишком высоко над каменным уступом, и посадка оказалась довольно болезненной.
Как и в прошлый раз, удар кулаками в холодный камень стряхнул с меня сон - а вместе с ним и мышиное тело. Я поднялся на ноги.
Тьма вокруг была влажной, теплой и немного душной. Тянуло серой и еще каким-то особым минеральным запахом, напоминавшим о кавказских водолечебницах, где я бывал в раннем детстве. Пол пещеры был неровным, на нем лежали камни, и идти приходилось осторожно, выбирая место для каждого шага. В глубине пещеры горел свет, но его источник не был виден.
То, что я увидел, повернув за угол, показалось мне невероятным.
Впереди была огромная пустая полость - подземный зал, освещенный лучами прожекторов (они, впрочем, не столько освещали пещеру, сколько маскировали ее, слепя вошедшего). Потолок пещеры был так далеко, что я его еле видел.
В центре зала возвышалась громоздкая конструкция, к которой вел длинный металлический помост. Сначала я подумал, что это огромное растение, какой-то мохнатый кактус размером с большой дом, окруженный лесами и затянутый складками темной ветоши. Еще это было похоже на бочкообразную грузовую ракету на стартовой площадке (так казалось из-за множества труб и кабелей, которые тянулись от нее в темноту). На вершине этой конструкции были два огромных металлических кольца, врезающихся в потолок.
Я пошел вперед. Мои подошвы звонко ударяли в металл, предупреждая о моем приближении. Но никто не вышел мне навстречу. Наоборот, я заметил впереди несколько темных фигур, отступивших при моем появлении. Мне показалось, что это женщины в глухих нарядах - вроде тех, что носят на Востоке. Я не стал их окликать: если бы они хотели, они заговорили бы со мной сами. Возможно, думал я, ритуал предусматривает одиночество.
Пройдя еще с десяток метров, я остановился.
Я заметил, что эта огромная бочка, окруженная лесами и трубами, дышит.
Она была живой. И тут с моим восприятием произошло одно из тех маленьких чудес, которые случаются, когда ум внезапно собирает из нагромождения непонятных прежде линий осмысленную картину.
Я увидел огромную летучую мышь, стянутую чем-то вроде бандажей и удерживаемую множеством подпорок и креплений. Ее лапы, похожие на перевернутые опоры башенного крана, впивались в два циклопических медных кольца на каменном потолке, а крылья были притянуты к телу канатами и тросами. Я не видел ее головы - она, судя по пропорциям тела, должна была находиться в яме значительно ниже уровня пола. Ее дыхание напоминало работу огромной помпы.
Она была древней. Такой древней, что ее запах казался скорее геологическим, чем биологическим (именно его я принял за серный аромат минеральной воды). Она выглядела нереально, словно охвативший себя плавниками кит, которого подвесили над землей в корсете: такое вполне мог бы нарисовать сюрреалист прошлого века под воздействием гашиша…
Подойти к мыши вплотную было нельзя - ее окружала ограда. Помост, по которому я шел, кончался у вырубленного в камне тоннеля, ведущего вниз. Я осторожно сошел по скользким ступеням и оказался в коридоре, который освещали галогеновые лампы. Коридор напоминал угольную шахту, как их показывают по телевизору - он был укреплен металлическими рамами, а по его полу шли какие-то черные кабели. Мое лицо обвевал легкий ветерок: работала вентиляция.
Я пошел вперед.
Тоннель привел меня в круглую комнату, вырубленную в толще скалы.
Комната была очень старой - ее потолок покрывала копоть, которая въелась в камень и уже не пачкалась. На стенах были рисунки охрой - руноподобные зигзаги и силуэты животных. В стене справа от входа темнело похожее на окно углубление. Перед углублением стоял примитивный алтарь - каменная плита с лежащими на ней артефактами. Там были терракотовые диски, грубые чаши и множество однообразных статуэток - фигурки жирной женщины с крохотной головой, огромными грудями и таким же огромным задом. Некоторые были вырезаны из кости, некоторые сделаны из обожженной глины.
Я повернул одну из ламп так, чтобы свет попал в углубление над алтарем.
В нем был растянут кусок шкуры. В центре шкуры висела сморщенная человеческая голова с длинными седыми волосами. Она была высохшей, но без следов разложения.
Мне стало жутко. Я быстро пошел вперед по коридору. Через несколько метров он вывел меня в похожую комнату - в ее стене тоже была ниша с мумифицированной головой, пришитой к куску шкуры. На алтаре перед ней лежали кристаллы хрусталя, какая-то неузнаваемая окаменевшая органика и бронзовые наконечники. Стены были расписаны простым геометрическим орнаментом.
Дальше оказалась еще одна такая комната. Потом еще и еще.
Их было очень много, и вместе они напоминали экспозицию исторического музея - "от первобытного человека до наших дней". Бронзовые топоры и ножи, ржавые пятна на месте разложившегося железа, россыпи монет, рисунки на стенах - я, наверно, рассматривал бы все это дольше, если бы не эти головы, похожие на огромные сухие вишни. Они гипнотизировали меня. Я даже не был до конца уверен, что они мертвы.
— Я вампир, я вампир - тихонько шептал я, стараясь разогнать охвативший меня страх, - я здесь самый страшный, страшнее меня ничего тут нет…
Но мне самому не особо в это верилось.
В комнатах стала появляться мебель - темные лавки, сундуки. На алтарных головах теперь блестели украшения, которые с каждой комнатой становились замысловатее - серьги, бусы, золотые гребни. На одной голове было монисто из мелких монет. Я остановился, чтобы рассмотреть его. И тогда украшенная монетами голова вдруг кивнула.
Мне уже несколько раз мерещилось нечто похожее, но я считал это игрой света и тени. В этот раз по отчетливому звону монет я понял, что свет и тень здесь ни при чем.
Сделав над собой усилие, я приблизился к нише. Голова опять дернулась, и я увидел, что шевелится не она, а шкура, на которой она висит. Тогда я понял наконец, что это такое.
Это была шея гигантской мыши, видная сквозь отверстие в стене.
Я вспомнил, что в гностических текстах упоминалось некое высокопоставленное демоническое существо, змея с головой льва - "князь мира сего". Здесь все было наоборот. У огромной мыши была змеиная шея, которая, словно корневище, уходила далеко в толщу камня. Может быть, таких шей было несколько. Я шел параллельно одной из них по вырубленной в скале галерее. В местах, где шея обнажалась, располагались алтарные комнаты.
Я видел в них много замечательного и странного. Но хронологический порядок часто нарушался - например, после коллекции драгоценной упряжи и оружия, имевшей, кажется, отношение к Золотой Орде, следовала комната с реликвиями египетского происхождения - будто я вышел в погребальную камеру под пирамидой (древние боги оказались б/у - их лица были изувечены множеством ударов). Запомнилась комната, окованная золотыми пластинами с надписями на церковнославянском - когда я проходил сквозь нее, у меня возникло чувство, что я внутри старообрядческого сейфа. В другой комнате меня поразил золотой павлин с изумрудными глазами и истлевшим хвостом (я знал, что две похожих птицы стояли когда-то у византийского трона - может быть, это была одна из них).
Я понимал, почему в хронологии возникают такие разрывы - во многих комнатах было два или три выхода. За ними тоже были анфилады алтарей, но там было темно, и одна мысль о прогулке по такому коридору наполняла меня страхом. Видимо, гирлянда ламп была проложена по самому короткому маршруту к цели.
Алтарные комнаты различались по настроению. В некоторых было что-то мрачно-монашеское. Другие, наоборот, напоминали куртуазные будуары. Прически высохших голов постепенно делались сложнее. На них стали появляться парики, а на сморщенных лицах - слои косметики. Я заметил, что за все это время среди голов не попалось ни одной мужской.
Чем глубже я спускался в каменную галерею, тем сильнее у меня сосало под ложечкой: конец путешествия неотвратимо приближался, это было ясно по смене декораций. Я уже понимал, что ждет меня в конце экспозиции. Там, несомненно, была живая голова - та самая "пропорциональная длине волны антенна", о которой говорил Энлиль Маратович.
Алтарные комнаты восемнадцатого и девятнадцатого веков походили на маленькие музейные залы. В них было много картин, у стен стояли секретеры, а на алтарях лежали какие-то толстые фолианты с золотым тиснением.
Комната, которую я датировал началом двадцатого века, показалась мне самой элегантной - она была просто и со вкусом убрана, а на ее стене висели две больших картины, имитировавшие окна в сад, где цвели вишни. Картины так удачно вписывались в пространство, что иллюзия была полной - особенно со стороны алтаря, где была голова. Сама эта голова показалась мне невыразительной - ее украшала всего одна нитка жемчуга, а прическа была совсем простой. На алтаре перед ней стоял белый эмалевый телефон, разбитый пулей. Рядом лежал длинный коралловый мундштук. Приглядевшись, я заметил пулевые дыры на мебели и картинах. На виске сухой головы тоже был какой-то странный след - но это могла быть и продолговатая родинка.
В первой советской комнате функцию алтаря выполняла положенная на два табурета дверь. На ней тоже стоял телефон - черный и рогатый, с похожей на автомобильное магнето ручкой на боку. Комната была почти пуста - ее украшали стоящие в углах знамена и скрещенные шашки на стене. Зато в алтарном углублении было сразу две головы - одна висела в центре, другая сиротливо ютилась в углу. Возле алтаря стоял перевитый алой лентой траурный венок, такой же усохший, как головы сверху.
Алтарь в следующей комнате оказался массивным канцелярским столом. На нем лежала стопка картонных папок с бумагами. Телефон был и здесь - массивный аппарат из черного эбонита, всем своим видом излучавший спокойную надежность. У стен стояли книжные шкафы с рядами одинаковых коричневых книг.
Головы в алтарном углублении не было вообще. Виднелись только замотанные изолентой трубки, торчавшие из-под шкуры.
Зато последняя комната была настоящим музеем позднесоветского быта. В ней хранилось очень много вещей. Аляповатые хрустальные вазы и рюмки в сервантах, ковры на стенах, норковые шубы на вешалках, огромная чешская люстра под потолком… В углу стоял пыльный цветной телевизор, похожий на сундук. А в центре алтарного стола, среди старых газет и альбомов с фотографиями, опять был телефон - на этот раз из белой пластмассы, с золотым гербом СССР на диске. Голова в этой алтарной нише имелась: обычная, ничем не примечательная сухая голова в крашеном хной круглом шиньоне, с большими рубиновыми серьгами в ушах.
Дальше прохода не было. Зал развитого социализма, как я обозвал про себя эту алтарную комнату, кончался стальной дверью. На ней висела зеленая от древности таблица с причудливо выбитыми старинными буквами:

Велiкия Мшъ

Я увидел на стене кнопку звонка. Потоптавшись на месте, я позвонил.
Прошло с полминуты. Замок щелкнул, и дверь приоткрылась на несколько миллиметров. Дальше ее открывать не стали. Подождав еще немного, я приблизил ухо к щели.
— Девочки, девочки, - долетел до меня хриплый женский голос. - А ну спрятались. За ширму, кому говорю!
Я позвонил еще раз.
— Да-да! - отозвался голос. - Входи!
Я вошел и деликатно притянул дверь за собой.
Алтарная комната была такого же размера, как предыдущие, но казалась больше из-за евроремонта (другое слово подобрать было сложно). Ее стены были выкрашены в белый цвет, а пол выложен крупным песочным кафелем. В целом, она походила на московскую квартиру среднего достатка - только мебель выглядела слишком дорогой, дизайнерской. Но ее было мало: алый диван и два синих кресла. На стене напротив алтаря (я все никак не мог заставить себя посмотреть в ту сторону) висела плазменная панель. Рядом стояла бамбуковая ширма с изображением ночного французского неба а-ля Ван Гог: словно бы со множеством перевернутых малолитражек, пылающих в бездонной верхней бездне.
Видимо, за этой ширмой и было велено спрятаться девочкам.
— Здравствуй, - сказал ласковый голос. - Что ты отворачиваешься.
Посмотри на меня, не бойся… Я не похожа на Ксению Собчак, хе-хе-хе… Я похожа на Гайдара с сиськами… Шучу, шучу. Может, поднимешь глазки?
Я поднял глаза.
Алтарная ниша тоже несла на себе следы евроремонта. Они были даже на шкуре мыши - рядом со стеной она была покрыта разводами белой водоэмульсионки.
Из центра ниши на меня с улыбкой смотрело женское лицо - как это говорят, со следами когда-то бывшей красоты. Голове на вид было около пятидесяти лет, а на самом деле наверняка больше, потому что даже мне, не особо наблюдательному в таких вещах, были заметны следы многочисленных косметических процедур и омолаживающих уколов. Улыбался один рот, а окруженные неподвижной кожей глаза глядели с сомнением и тревогой.
У головы была крайне сложная прическа - комбинация растаманского "давай закурим" с холодным гламуром Снежной Королевы. Внизу качалась копна пегих дредов, в которые были вплетены бусинки и фенечки разного калибра, а вверху волосы были как бы подняты на веер из четырех павлиньих перьев, соединенных каркасом из золотых цепочек и нитей. Этот ажурный сверкающий многоугольник был похож на корону. Прическа впечатляла - я подумал, что она хорошо смотрелась бы в фильме "Хищник против Чужого" над головой какой-нибудь зубастой космической свиноматки. Но над усталым и одутловатым женским лицом она выглядела немного нелепо.
— Ну, подойди, подойди к мамочке, - проворковала голова. - Дай я на тебя налюбуюсь.
Я подошел к ней вплотную, и мы трижды поцеловались по русскому обычаю - деликатно попадая губами мимо губ, в щеку возле рта.
Меня поразила способность головы к маневру - мне показалось, что она сначала подлетела ко мне с одной стороны, затем мгновенно возникла с другой, и тут же перенеслась назад в исходную точку. Я при этом успевал только чуть-чуть поворачивать глаза.
— Иштар Борисовна, - сказала голова. - Для тебя просто Иштар. Учти, я не всем так говорю. А только самым хорошеньким, хе-хе…
— Рама Второй, - представился я.
— Знаю, - сказала Иштар. - Садись. Нет, погоди. Тяпнем коньячку за встречу.
— Иштар Борисовна, вам больше нельзя сегодня, - произнес строгий девичий голосок из-за шторы.
— Ну за встречу, за встречу, - сказала голова. - По пять грамм. Сиди на месте, мне юноша поможет.
Она кивнула на алтарный стол.
Там царил полный беспорядок - мраморная плита была завалена гламурными журналами, среди которых стояли вперемешку косметические флаконы и бутылки дорогого алкоголя. В самом центре этого хаоса возвышался массивный тяжелый ноутбук - одна из тех дорогих игрушек, которые делают на замену десктопу. Я заметил, что печатная продукция на столе не сводилась к чистому гламуру - тут были издания вроде "Ваш Участок" и "Ремонт в Москве".
— Вон коньяк, - сказала Иштар. - И бокальчики. Ничего, они чистые…
Я взял со стола бутылку "Hennessy XO", по форме напоминавшую каменных баб с самого первого алтаря, и разлил коньяк по большим хрустальным стаканам, которые голова назвала "бокальчиками". По мне, они больше напоминали вазы, чем стаканы - туда ушла почти вся бутылка. Но возражений не последовало.
— Так, - сказала Иштар, - чокнись сам с собой… И помоги мамочке…
Я звякнул стаканами друг о друга и протянул один вперед, не понимая, что делать дальше.
— Опрокидывай, не бойся…
Я наклонил стакан, и голова ловко поднырнула под него, уловив желто-коричневую струю - на пол не пролилось ни капли. Я почему-то подумал о дозаправке в воздухе. Вместо шеи у Иштар была мускулистая мохнатая ножка длиной больше метра, которая делала ее похожей на оживший древесный гриб.
— Садись, - сказала она и кивнула на синее кресло, стоящее рядом со столом. Я сел на его краешек, отхлебнул немного коньяка и поставил стакан на стол.
Голова несколько раз чмокнула губами и задумчиво прикрыла глаза. У меня был достаточный опыт общения с вампирами, чтобы понять, что это значит. Я провел рукой по шее и глянул на пальцы - и точно, на них было крохотное красное пятнышко. Видимо, она успела куснуть меня, когда мы целовались.
Голова открыла глаза и уставилась на меня.
— Я не люблю, - сказал я, - когда меня…
— А я люблю, - перебила голова. - Под коньячок, хе-хе. Мне можно… Ну что… Здравствуй, Рама. Который Рома. Трудное у тебя было детство. Бедный ты мой мальчик.
— Почему трудное, - смущенно ответил я. - Детство как детство.
— Правильно, детство как детство, - согласилась Иштар. - Поэтому и трудное. Оно в нашей стране у всех трудное. Чтобы подготовить человека ко взрослой жизни. Которая у него будет такая трудная, что вообще охренеть…
Иштар вздохнула и опять причмокнула. Я не мог понять, что она смакует - мою красную жидкость, коньяк или все вместе.
— Не нравится тебе быть вампиром, Рама, - заключила она.
— Почему, - возразил я. - Вполне даже ничего.
— Когда нравится, не так живут, - сказала Иштар. - Стараются каждый день провести так, чтобы это был веселый праздник хэллоуин. Вон как твой друг Митра. А ты… Ты позавчера ночью опять о душе думал?
— Думал, - признался я.
— А что это такое - душа?
— Не знаю, - ответил я. - Меня наши уже спрашивали.
— Так как же ты можешь о ней думать, если ты не знаешь, что это такое?
— Сами видите, - сказал я.
— Действительно… Слушай, ты и о смысле жизни думаешь?
— Бывает, - ответил я смущенно.
— О том, откуда мир взялся? И о Боге?
— И такое было.
Иштар нахмурилась, словно решая, что со мной делать. На ее гладком лбу возникла тонкая морщинка. Потом морщинка разгладилась.
— Я тебя вообще-то понимаю, - сказала она. - Я и сама размышляю.
Последнее время особенно… Но у меня-то хоть повод есть. Конкретный. А ты?
Ты же молодой совсем, должен жить и радоваться! Вместо нас, пенсионеров!
Я подумал, что такая манера говорить бывает у пожилых женщин, родившихся при Сталине и сохранивших в себе заряд казенного оптимизма, вбитого в испуганную душу еще в школе. Когда-то я ошибочно принимал волдырь от этого ожога за след священного огня. Но после курса дегустаций это прошло.
Иштар посмотрела на мой стакан, затем на меня, сделала злое лицо и кивнула в сторону ширмы, потом подмигнула и растянула рот в улыбке.
Пантомима заняла не больше секунды - ее гримасы были очень быстрыми и походили на нервный тик.
Я понял, что от меня требуется. Встав, я взял со стола свой стакан, и мы повторили процедуру заправки в воздухе. Иштар не издала ни единого звука, по которому сидевшие за ширмой могли бы догадаться о происходящем. Я снова сел на место. Иштар страдальчески наморщилась и беззвучно выдохнула воздух.
— Значит так, - сказала она. - Я, конечно богиня, - но на эти твои вопросы ничего умного ответить не смогу. Потому что я богиня в очень узкой области. Сделай вот что - найди вампира по имени Озирис. Он хранитель предания. Скажи, что от меня. Он тебе все объяснит.
— А как я его найду? - спросил я.
— Спроси у кого-нибудь, - ответила Иштар. - Только с Энлилем про него не говори. Это его брат, и они много лет в ссоре… Со мной Озирис тоже, можно считать, в ссоре.
— А почему вы поругались? - спросил я.
— Да мы не то чтобы ругались. Просто он со мной связь потерял. Он толстовец.
— Толстовец? - переспросил я.
— Да. Ты про них знаешь?
— Нет. Первый раз слышу.
— Вампиры-толстовцы завелись в начале двадцатого века, - сказала Иштар. - Тогда в моде был путь графа Толстого. Опрощение. Страдания народа, назад к естеству, ну и так далее. Некоторые наши тоже увлеклись и стали опрощаться. А что такое для вампира опроститься? Решили не баблос сосать, а натуральную красную жидкость. Но безубойно, потому что все-таки ведь толстовцы. Таких сейчас мало осталось, но Озирис из них.
— А как он к этому пришел? - спросил я.
Иштар наморщилась.
— Его наркотики довели, вот что я думаю, если честно. Наркотики и книги всякие глупые. С ним ты досыта наговоришься. Он мозги засирать умеет не хуже Энлиля, только с другого боку…
Она засмеялась. Мне показалось, что на нее уже действует выпитый коньяк.
— Что такое "баблос"? - спросил я.
— Тебе Энлиль ничего не говорил?
— Он мне начал рассказывать. Про жизненную силу, которую человек излучает в пространство, когда думает о деньгах. Агрегат эм-пять. Но сказал, что остальное расскажут… Здесь. Если сочтут достойным.
— Ой не могу, - хмыкнула Иштар. - Сочтут достойным. Двойные проверки, тройные проверки. У меня ни от кого секретов нет. Хочешь знать, спрашивай.
— "Баблос" - это от слова "бабло"? - спросил я.
Иштар захихикала. Я услышал, как за ширмой тихо смеются девушки.
— Нет, - сказала она. - "Баблос" - это очень древнее слово. Может быть, самое древнее, которое дошло до наших дней. Оно одного корня со словом "Вавилон". И происходит от аккадского слова "бабилу" - "врата бога".
Баблос - это священный напиток, который делает вампиров богами.
— Поэтому у нас такие имена?
— Да. Иногда баблос называют красной жидкостью. А Энлиль выражается по-научному - "агрегат эм-шесть", или окончательное состояние денег.
Конденсат жизненной силы человека.
— Баблос пьют?
— Пьют коньяк. А баблос сосут. Его мало.
— Подождите-ка, - сказал я. - Тут какая-то путаница, мне кажется.
Энлиль Маратович говорил, что красная жидкость - это корректное название человеческой…
— Крови, - перебила Иштар. - Со мной можно.
Но мне самому уже трудно было произносить это слово.
— Он говорил, что вампиры перестали пить красную жидкость, когда вывели человека и заставили его вырабатывать деньги.
— Все правильно, - сказала Иштар. - Но мы все равно вампиры. Поэтому уйти от крови совсем мы не можем. Иначе мы потеряем свою идентичность и корни. Что такое деньги? Это символическая кровь мира. На ней все держится и у людей, и у нас. Только держится по-разному, потому что мы живем в реальности, а люди - в мире иллюзий.
— А почему? - спросил я. - Неужели все они такие глупые?
— Они не глупые. Просто так устроена жизнь. Человек рождается на свет для того, чтобы вырабатывать баблос из гламурного концентрата. В разные века это называется по-разному, но формула человеческой судьбы не меняется много тысяч лет.
— Что это за формула? - спросил я.
— "Иллюзия-деньги-иллюзия". Знаешь, в чем главная особенность людей как биологического вида?
— В чем?
— Люди постоянно гонятся за видениями, которые возникают у них в голове. Но по какой-то причине они гонятся за ними не внутри головы, где эти видения возникают, а по реальному физическому миру, на который видения накладываются. А потом, когда видения рассеиваются, человек останавливается и говорит - ой, мама, а что это было? Где я и почему я и как теперь? И такое регулярно происходит не только с людьми, но и с целыми цивилизациями. Жить среди иллюзий для человека так же естественно, как для кузнечика - сидеть в траве. Потому что именно из человеческих иллюзий и вырабатывается наш баблос…
Дался им этот кузнечик, подумал я. Было все-таки что-то очень утомительное в постоянных попытках старших вампиров общаться со мной на понятном мне языке.
— А что означает жить в реальности? - спросил я.
— Это хорошо сформулировал граф Дракула, - ответила Иштар. - Он говорил так: "имидж ничто, жажда все".
— У вампиров тоже есть формула судьбы?
— Да, - сказала Иштар. - "Красная жидкость-деньги-красная жидкость".
Если забыть про политкорректность, это означает "кровь-деньги-баблос".
Красная жидкость в формуле человеческая, а баблос нет.
— А почему "красной жидкостью" называется и баблос, и человеческая…
Ну, вы поняли?
— А потому, - ответила Иштар, - что это одно и то же на разных витках диалектической спирали. Не только по цвету, но и по содержательной сути.
Как, например, пиво и коньяк…
Произнеся слово "коньяк", она поглядела на стол, потом на меня и подмигнула. Я понял, что от меня требуется. Стараясь не звякнуть стеклом о стекло, я вылил остатки "Hennessy XO" в стакан и перелил его голове в рот.
Она снова ловко поднырнула под стакан, и на пол не упало ни капли.
Было непонятно, куда уходит выпитый коньяк. Видимо, в шее Иштар существовало какое-то подобие зоба. Алкоголь уже действовал вовсю. Ее лицо покраснело, и я заметил возле ушей невидимые прежде нитки пластических шрамов.
За ширмой выразительно прокашлялась невидимая девушка. Я решил, что больше не дам Иштар спиртного.
— Но разница заключается в концентрации этой сути, - продолжала Иштар. - В человеке пять литров красной жидкости. А баблоса из него за всю жизнь можно получить не больше грамма. Понимаешь?
Я кивнул.
— И это белый протестант в Америке дает грамм. А наши русачки - куда меньше… Надо тебя угостить. Эй, девочки, у нас баблос есть?
— Нет, - долетел из-за ширмы девичий голосок.
— Вот так, - сказала Иштар. - Сапожник без сапог. Сама его делаю, и не имею.
— А как вы его делаете?
— Тебе весь технологический цикл нужно знать? - спросила Иштар. - Хочешь залезть ко мне под юбчонки? Баблос - это мое молочко…
Видимо, мне опять не удалось полностью скрыть своих чувств. Иштар засмеялась. Я укусил себя за губу и придал лицу серьезное и почтительное выражение. Это развеселило ее еще больше.
— Тебе ведь Энлиль дал рисунок с доллара, - сказала она. - Там, где пирамида с глазом. Вот это и есть технология производства. И одновременно мой аллегорический портрет. Ну не лично мой, а любой Иштар в любой стране…
— Вы симпатичнее, - вставил я.
— Спасибо. Пирамида - это тело богини, в котором конденсируется баблос.
А глаз в треугольнике - обозначение сменной головы, которая позволяет возобновлять связь с людьми и видеть их после любой катастрофы или перемены в их мире. После любого "до основанья, а затем". Глаз отделен от пирамиды, поэтому вампирам неважно, во что люди будут верить через сто лет, и какие бумажки будут ходить в их мире - доллары или динары. Мы как глубоководные рыбы - нам не страшен никакой ураган на поверхности. Он нас не затронет.
— Понимаю, - сказал я.
— А насчет того, что я симпатичнее… Ну не умеешь ты притворяться.
Смешной ты все-таки… Кстати, спасибо за мысли про мою прическу. Учту…
Я ничего не говорил ей про прическу, но понял, что первое впечатление успело запечатлеться в моей красной жидкости.
— Извините пожалуйста, - сказал я смущенно.
— Я не обижаюсь, не дура. Все правильно. Просто мне тоже скучно бывает.
Мне ведь и телевизор надо смотреть, и журналы читать, теперь вот еще интернет. Там столько всего разного рекламируют! И объясняют - ты, мол, достойна! Не сомневайся…
Иштар засмеялась, и я понял, что она уже совсем пьяная.
— Я и не сомневаюсь, - продолжала она. - Понятно, что достойна, раз весь гешефт на мне держится. Но ведь я не могу самолет купить. Или яхту…
То есть могу, конечно, но что я с ними делать буду? Да какая яхта… Я тут рекламу видела давеча. В журнале, вон там, посмотри…
Она кивнула на стол.
Лежащий на его краю глянцевый журнал был раскрыт на развороте, занятом большой цветной фотографией. Невеста, вся в белом, стояла у свадебного лимузина, утопив лицо в букете сирени. Кавалькада машин сопровождения терпеливо ждала; задумчивый жених крутил ус у открытой дверцы. Фотограф мастерски поймал завистливый женский взгляд из встречной малолитражки. Под фотографией была надпись: "Прокладки "ОКсинья". Победа всуХую!" Только тут до меня окончательно дошел смысл слов Энлиля Маратовича про bush, которого нет. Шутка показалась мне безобразно жестокой.
— Я даже такую вот победу не могу себе купить, - сказала Иштар. - Знаешь, как в песне - "и значит нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим…" Фронтовики говорят, здесь смысл не в том, что денег много, а в том, что ног нет. Вот так и я. Могу разве прическу сделать. И макияж. Ну сережки в уши вдеть. И все. Ты уж не смейся над старой дурой.
Мне стало стыдно. И еще стало ее жаль. Слава богу, что я заметил шрамы от фэйслифта уже после укуса. Пусть думает, что хоть это ей сделали хорошо.
Раздался писк мобильного телефона.
— Да, - ответила Иштар.
Послышалось тихое кваканье мужского голоса из кнопки наушника в ее ухе.
— У меня, - сказала Иштар. - Говорим, да… Хороший мальчик, хороший.
Подрастет, я его вместо тебя назначу, старый боров, понял? Что, зассал?
Ха-ха-ха…
Наушник в ее ухе опять заквакал.
— Ну ладно, - согласилась она. - Пусть идет, раз так.
Она подняла на меня глаза.
— Энлиль. Говорит, тебе наверх пора.
— А как мне подниматься? - спросил я.
— На лифте.
— А где лифт?
Иштар кивнула на стену.
Только теперь я понял, что второго выхода из комнаты нет: мы были в последней комнате галереи. Там, куда указывала Иштар, находился не вход в следующую алтарную комнату, а дверь лифта.
— Лучше бы я на нем спустился, - сказал я. - А то чуть не утоп.
— Спуститься сюда нельзя. Можно только подняться. И то если повезет.
Все, я с тобой прощаюсь. Сейчас мне мутно будет.
— А что такое? - спросил я испугано.
— Баблос пойдет. А я такая пьяная… В крыльях запутаюсь… Иди отсюда.
То есть нет, иди-ка сюда…
Я подумал, что она собирается снова меня укусить.
— Вы хотите…?
— Нет, - сказала она. - Да иди, не бойся…
Я подошел к ней вплотную.
— Нагнись и закрой глаза.
Как только я выполнил ее просьбу, что-то мокрое шлепнуло меня в середину лба, словно там поставили почтовый штемпель.
— Теперь все.
— До свидания, - сказал я и пошел к лифту.
Войдя внутрь, я повернулся к Иштар.
— И вот еще что, - произнесла она, пристально глядя на меня. - Насчет Геры. Ты с ней поосторожней. Много лет тому назад у Энлиля была одна похожая на нее подруга. Крутили они шуры-муры, ели суши, били баклуши. Но до кровати у них так и не дошло. Я один раз его спросила, почему. И знаешь, что он сказал? "Если не просить черную мамбу, чтобы она тебя укусила, можно долгие годы наслаждаться ее теплотой…" Я тогда подумала, что он холодный и равнодушный циник, хе-хе-хе… А сейчас понимаю - именно поэтому он до сих пор и жив…
Я хотел спросить, причем тут Гера, но не успел - дверь закрылась, и лифт тронулся вверх. Поглядев на свое отражение в полированной стальной дверце, я увидел у себя на лбу похожий на алую розу отпечаток губ.



ACHILLES STRIKES BACK

Энлиль Маратович встретил меня у лифта.
— Успел в самый раз, - сказал он, глядя на мой лоб. - Уже идет жеребьевка.
— Жеребьевка?
— Да. Тебе подбирают халдея для дегустации.
— Кто подбирает?
— Они всегда делают это сами, мы не вмешиваемся. У них есть ритуал, довольно красивый. Бумажки с именами, красный цилиндр… Еще увидишь.
Мы прошли мимо его кабинета и остановились возле дверей, ведущих в круглый зал. Кроме нас, в коридоре никого не было.
— Будем ждать здесь, - сказал Энлиль Маратович. - Когда жеребьевка кончится, к нам выйдут.
— Я хотел бы вытереть лоб. Мне нужна салфетка.
— Ни в коем случае, - ответил Энлиль Маратович. - Поцелуй Иштар - твой билет в новую жизнь. Его должны видеть все.
— Странное место для билета, - сказал я.
— Самое подходящее. На дискотеках ведь ставят на кожу разные цветные печати, чтобы не заморачиваться с бумажками? Вот и здесь то же самое… Дает право на бесплатные напитки, хе-хе…
— Энлиль Маратович, - сказал я, - раз уж вы сами заговорили про напитки. Когда мне дадут баблос?
Энлиль Маратович поглядел на меня с недоумением - которое, как мне показалось, граничило с презрением.
— Ты полагаешь, что уже готов к служению?
Меня развеселил этот вопрос. Ну да, подумал я, конечно. Вампиры - просто еще одна разновидность слуг народа, можно было догадаться. Но вслух я сказал другое:
— А почему же нет. Меня сама Иштар Борисовна хотела угостить. Просто не нашлось.
Энлиль Маратович засмеялся.
— Рама, - ответил он, - Иштар так шутит. Я даже не знаю, как относиться к твоему легкомыслию. В нашем мире не все так просто, как тебе представляется.
— А какие сложности?
— Сейчас узнаешь. У тебя конфета смерти с собой?
— А зачем? - встрепенулся я.
— С собой или нет?
Я отрицательно покачал головой. С лица Энлиля Маратовича исчезла улыбка.
— Тебе Локи говорил, что вампир никогда не выходит из дома без конфеты смерти?
— Говорил, - сказал я. - Просто…
— Не трудись оправдываться. В качестве наказания за эту непростительную, я повторяю, совершенно непростительную забывчивость следовало бы отправить тебя на дегустацию с пустыми руками. Получил бы урок на всю жизнь. Я не делаю этого только потому, что происходящее имеет значение для репутации всего нашего сообщества. И рисковать мы не можем…
В руке Энлиля Маратовича появилась конфета в блестящей зеленой обертке с золотым ободком. Таких я раньше не видел.
— Ешь сейчас, - велел он. - А то и эту потеряешь.
Развернув обертку, я кинул конфету за щеку.
— А зачем это? - спросил я. - Вы ведь говорили, что сначала будет дегустация.
— Верно, - сказал Энлиль Маратович, - дегустация. Тебе надо будет проникнуть в душу одного из халдеев и открыть собравшимся его самую сокровенную тайну. Сделав это, ты подвергнешься опасности.
— Почему?
— Потому что у халдеев такие души. Когда ты станешь рассказывать публике про то, чего препарируемый стыдится больше всего, он, скорее всего, попытается заткнуть тебе рот. Даже убить. И тогда без конфеты смерти тебе придется плохо.
— Подождите-ка, - сказал я испуганно, - мы так не договаривались!
Говорили, что будет просто дегустация…
— Это и есть просто дегустация. Но живая эмоциональная реакция укушенного во все времена была единственным сертификатом подлинности события. Поэтому вынимай из него всю клубничку, понял? Доставай то, что он прячет глубже всего и сильнее всего стыдится. Выверни его наизнанку. Но будь готов к тому, что он попытается тебя остановить.
— А вдруг ему это удастся? - спросил я.
— Боишься?
— Боюсь, - признался я.
— Тогда тебе надо определиться, кто ты, - сказал Энлиль Маратович. - Сопля из спального района или комаринский мужик.
— Кто? - переспросил я.
— Комаринский мужик. Так говорят, если ты не просто вампир, а еще и настоящий мужчина. Так кто ты?
Соплей из спального района я точно быть не хотел.
— Комаринский мужик, - ответил я решительно.
— Докажи. Прежде всего себе. И всем остальным заодно. Это проще, чем ты думаешь. Сосредоточься на дегустации. Чего ты боишься? У тебя есть конфета смерти, а у халдея ее не будет.
— А вы мне хорошую дали? - взволновался я. - Не просроченную?
— Узнаем, - улыбнулся Энлиль Маратович.
Вспомнив, что нужно собраться с воинским духом, я сделал требуемую комбинацию вдохов и выдохов и сразу ощутил прыгучую легкость во всем теле.
Все было как во время моих занятий с Локи, но кое-что оказалось новым и неожиданным: я знал, что происходит у меня за спиной. Я чувствовал очертания коридора, поверхность стен и пола со всеми их неровностями - словно видел их каким-то рыбьим глазом на затылке. Это было головокружительно.
Двери зала раскрылись, и в коридоре появились Мардук Семенович и Локи.
По их виду было ясно - произошло что-то неожиданное.
— Ну, кто? - спросил Энлиль Маратович.
— Слушай, - сказал Мардук Семенович, - ваще труба. Они Семнюкова выбрали. Замминистра.
— Бля, - пробормотал Энилиль Маратович, - вот только этого не хватало.
Ну, попали…
— Что такое? - спросил я испуганно.
— Так, - сказал Энлиль Маратович, - отдавай конфету… А, ты съел уже… Хе-хе-хе, не бойся, не бойся. Шучу. Слушай, ты его только не до конца убивай, ладно? А то мы понесем тяжелую утрату. Лебединого озера по телевизору, конечно, не будет, но человек все равно заметный.
— Я никого не собираюсь убивать, - сказал я. - Мне бы самому в живых остаться.
— А можешь в принципе и убить, - продолжал Энлиль Маратович задумчиво. - Только если красиво. Проведем как автокатастрофу…
И он подтолкнул меня к дверям, за которыми шумели голоса и музыка. Его прикосновение было мягким и дружеским, но мне показалось, что я гладиатор, которого бичами выгоняют на арену.
В зале произошли перемены - теперь его освещало электричество, и он действительно напоминал арену цирка. Фуршетные столы сдвинули к стенам.
Халдеи толпились вокруг пустого пятна в центре, образовав живое кольцо. Их было больше, чем раньше - видимо, многие аристократично подъехали ко второму акту. В толпе изредка попадались человеческие лица - это были вампиры. Они ободряюще улыбались мне среди сверкающих золотым равнодушием личин.
На некоторых халдеях был странный наряд - подобие пушистой юбки то ли из перьев, то ли из длиннорунной овчины. Таких было всего несколько человек, и все они отличались хорошим физическим развитием: видимо, это был халдейский шик для героев фитнесса.
Один из таких полуголых геркулесов стоял в пустом центре зала, скрестив руки на груди. На его металлическом лице играли безжалостные электрические блики. Верхняя часть его тела состояла из волосатых бугристых мышц; солидный пивной животик лишал его облик гармонии, зато добавлял жути. Я подумал, что если бы гунны или вандалы оставили после себя скульптурные памятники, это были бы портреты подобных тел. В черных кущах на его груди висела цепочка с амулетами - что-то тотемное, какие-то зверьки и птицы.
Если бы я не понимал ответственности момента сам, я бы догадался обо всем по глазам глядящих на меня вампиров. С одной стороны был наш хрупкий мир, защищенный только вековым предрассудком да конфетой смерти - а с другой было беспощадное человеческое стадо… Я решил на всякий случай собраться с духом еще раз. Повторив требуемую комбинацию вдохов и выдохов, я подошел к полуголому халдею, по-военному строго кивнул и сказал:
— Здравствуйте. Как вы знаете, сегодня мы выступаем, э-э-э… в тандеме, так сказать. Наверно, нам следует познакомиться. Мое имя Рама. А как зовут вас? Я знаю только вашу фамилию.
Маска повернулась в мою сторону.
— Мне кажется, - сказала она, - ты должен выяснить это сам. Или нет?
— Значит, вы не будете возражать, если я вас…
— Буду, - решительно ответила маска.
В зале засмеялись.
— В этом случае мне придется применить насилие, - сказал я. - Разумеется, в строго необходимых пределах.
— Давай посмотрим, - ответил Семнюков, - как это будет выглядеть.
Я сделал шаг в его сторону, и он встал в небрежную боксерскую стойку.
Один удар этого кулака мог убить меня на месте, поэтому я решил не рисковать и не подходить к нему слишком близко спереди.
Я решил подойти к нему сзади.
Это стоило мне боли в мышцах и суставах, зато действительно получилось красиво, как и заказывал Энлиль Маратович. Вся последовательность движений, которые привели меня в заданную точку, заняла не больше секунды. Зато это была очень длинная секунда, растянувшаяся для меня в целое гимнастическое выступление.
Сначала я сделал медленный и неуверенный шаг ему навстречу. Он глумливо раскинул руки в стороны, словно собираясь встретить меня объятиями. И тогда я рванулся вперед. Он даже не понял, что я сдвинулся с места, а я уже проныривал под его рукой. К тому моменту, когда он заметил мое движение, я успел, оказавшись у него в тылу, зеркально скопировать его глумливую позу - прислониться к его спине раскинуть руки в стороны. Он начал разворачиваться.
И тогда, рискуя вывернуть шею, движением одновременно как бы ленивым и неправдоподобно быстрым, я повернул голову и клацнул зубами. Без ложной скромности говорю, что эта секунда была достойна кинематографа - и даже, возможно, скоростной съемки.
Когда Семнюков развернулся ко мне, я был уже вне зоны досягаемости его кулаков. Я так и не повернулся к нему лицом. Но когда он шагнул в мою сторону, я, не глядя, остановил его жестом.
— Стоп, - сказал я, - стоп. Все уже случилось, Иван Григорьевич. Я вас цапнул. Теперь наши функции меняются на противоположные. Мне надо спровоцировать вас на агрессию, а вы должны изо всех сил сопротивляться.
— Весь зал знает, что я Иван Григорьевич, - ответил Семнюков.
Чмокнув несколько раз губами (я делал это исключительно для драматизма - и, может быть, еще из подражания старшим вампирам), я сказал:
— Предлагаю джентльменское соглашение. Прямо перед вашими ногами проходит толстая темная линия - я имею в виду орнамент, который украшает пол. Видите?
Я не видел эту линию сам - но точно знал, где она проходит, словно навигационная система в моей голове произвела все требуемые расчеты. У Энлиля Маратовича явно был какой-то особый сорт конфет смерти, командирский.
— Будет считаться, - продолжал я, - что вы проиграли, если вы пересечете эту линию. Идет?
— А зачем мне это джентльменское соглашение? - спросил Семнюков.
— Для того, чтобы недолго побыть джентльменом.
— Интересно, - сказал Семнюков вежливо, - ну что же, попробуем.
Я почувствовал, как он сделал шаг назад.
Нахмурив брови я изобразил на лице крайнюю сосредоточенность. Прошло около минуты, и в зале наступила абсолютная тишина. Тогда я заговорил:
— Итак, что сказать о вашей душе, Иван Григорьевич? Есть известное мнение, что даже в самом дурном человеке можно найти хорошее. Я так долго молчал, потому что искал это хорошее в вас… Увы. Есть только две черты, которые придают вам что-то человеческое - то, что вы педераст, и то, что вы агент Моссад. Все остальное невыразимо страшно. Настолько страшно, что даже мне, профессиональному вампиру, делается не по себе. А я, поверьте, видел бездны…
Семнюков молчал. Над залом повисла напряженная тишина.
— Мы знаем, Рама, что ты видел бездны, - сказал за моей спиной голос Энлиля Маратовича. - Их тут все видели. Постарайся не сотрясать воздух впустую. Про эту ерунду всем известно, и никакой это не компромат.
— Так я и не привожу эти сведения в качестве компромата, - ответил я. - Скорей наоборот. Если вы хотите самую грязную, самую страшную, самую стыдную и болезненную тайну этой души, извольте… Я опущу детали личной жизни этого господина, умолчу о его финансовой непорядочности и патологической лживости, потому что сам Иван Григорьевич не стесняется ничего из перечисленного и считает, что все эти качества делают его динамичным современным человеком. И в этом он, к несчастью, прав. Но есть одна вещь, которой Иван Григорьевич стыдится. Есть нечто, спрятанное по-настоящему глубоко… Может, не говорить?
Я чувствовал, как в зале сгущается электричество.
— Все-таки наверно придется сказать, - заключил я. - Так вот. Иван Григорьевич на дружеской ноге со многими финансовыми тузами и крупными бизнесменами, некоторые из которых здесь присутствуют. Все это очень богатые люди. Иван Григорьевич тоже известен им как крупный бизнесмен, чей бизнес временно находится в доверительном управлении группы адвокатов - поскольку наш герой уже много лет на государственной службе…
Я почувствовал, как голова Семнюкова задвигалась из стороны в сторону, словно он что-то отрицал. Я замолчал, полагая, что он хочет ответить. Но он не стал говорить.
— Так вот, господа, - продолжил я. - Самая стыдная, темная и мокрая тайна Ивана Григорьевича в том, что доверительное управление, акции и адвокаты - это туфта, и никакого реального бизнеса у него нет. А есть только пара потемкинских фирм, состоящих из юридического адреса, названия и логотипа. И нужны эти фирмы не для махинаций, а для того, чтобы делать вид, будто он занимается махинациями. Кстати, интересное наблюдение, господа - на примере Ивана Григорьевича можно ясно сформулировать, где сегодня проходит грань между богатым и бедным человеком. Богатый человек старательно делает вид, что у него денег меньше, чем на самом деле. А бедный человек делает вид, что у него их больше. В этом смысле Иван Григорьевич, безусловно, бедный человек, и своей бедности он стыдится сильнее всего - хотя большинство наших соотечественников сочли бы его очень богатым. У него придумано много способов скрывать реальное положение дел - есть даже такая нетривиальная вещь как потемкинский офшор. Но в действительности он живет на взятки, как самый заурядный чиновник. И пусть это довольно крупные взятки, все равно их не хватает. Потому что тот образ жизни, который ведет Иван Григорьевич, недешев. И уж конечно он не ровня тем людям, с которыми гуляет в Давосе и Куршевеле… Вот.
— А я знал, - сказал мужской голос в группе халдеев.
— А я нет, - откликнулся другой.
— И я тоже нет, - произнес третий.
Иван Григорьевич переступил черту на полу. Кажется, он сделал это незаметно для себя - но роковой шажок увидели многие, и в зале раздались веселые крики "зашел, зашел!" и "продул!", словно мы были на съемках телевикторины. Иван Григорьевич смиренно кивнул головой, признавая поражение, а потом бросился на меня с кулаками.
Я не видел его, но чувствовал. Его рука неслась к моему затылку. Я отклонил голову, и его кулак, появившись из-за моей спины, медленно пронесся мимо моего уха. Я увидел на его запястье белый кружок часового циферблата с раздвоенным крестом "Vacherone Constantine".
Самым странным было то, что события в физическом мире происходили крайне медленно, но мои мысли двигались в привычном темпе. "Почему крест раздвоенный?" - подумал я и дал себе команду не отвлекаться. Мне вспомнился совет, который Гектор дал перед поединком Парису в фильме "Троя": "думай только о его мече и о своем". Но вместо мечей мне вдруг представилась психоаналитическая кушетка. Какая же мерзость этот дискурс…
Все последующее произошло в реальном времени практически мгновенно, но по моему субъективному хронометру было операцией примерно такой же длительности, как, скажем, приготовление бутерброда или смена батарейки в фонарике.
Прежде чем Иван Григорьевич достиг места, где я стоял, я прыгнул в сторону, согнулся в воздухе, и, когда его туша поехала мимо, поймал ее за плечо, позволив инерции его движения рвануть меня за собой. Мы поплыли сквозь пространство вместе, как пара фигуристов. Он был слишком большим, чтобы бить его голым кулаком. Требовалось что-то тяжелое, желательно металлическое. Единственным подобным предметом, до которого я мог дотянуться, была его маска. Я сорвал ее, размахнулся ей в воздухе и обрушил на его голову равнодушное золотое лицо. Сразу после удара я отпустил его плечо, и мы разделились. Маска осталась в моей руке. Ничего сложного во всем этом не было, только от рывков и напряжения болели суставы.
После того, как я приземлился, он сделал несколько шагов и рухнул на пол лицом вперед (я подумал, что он решил уйти от позора, притворившись оглушенным).
Видимо, я не зря вспомнил про Гектора. Мизансцена до того напоминала эпизод из "Трои", где Брэд Питт убивает великана-фессалийца, что я не удержался от соблазна побыть немного Ахиллесом. Шагнув к толпе халдеев, я прижал к лицу маску Ивана Григорьевича, оглядел их и громко повторил слова Брэда Питта:
— Is there no one else?
Ответом, как и в фильме, было молчание.
Маска оказалась неудобной - она давила на нос. Сняв ее, я увидел, что золотой нос расплющен, как от удара молотком. Возможно Иван Григорьевич и не притворялся.
— Рама, - негромко сказал Энлиль Маратович, - не надо перебарщивать.
Все хорошо в меру…
Повернувшись к эстраде, он хлопнул в ладоши и скомандовал:
— Музыка!
Музыка сняла охватившее зал оцепенение. К Ивану Григорьевичу подошли несколько халдеев, склонились над ним, подняли и повлекли к выходу. Увидев, что он перебирает ногами, я успокоился.
Халдеи приходили в себя - разбредались по залу, разбирали напитки, вступали в беседы друг с другом. Меня обходили стороной. Я стоял в пятне пустоты с тяжелой маской в руке, не зная, что делать дальше. Энлиль Маратович сурово поглядел на меня и сделал мне знак подойти. Я был уверен, что получу выволочку. Но я ошибался.
— Очень хорошо, - тихо сказал он, хмуря брови. - С этим сучьем только так и можно. Молодец. Напугал их всех до усрачки. Вот что значит молодые мышцы, я так уже не могу.
— Почему только мышцы? - обиделся я. - По-моему, главную роль сыграл интеллект.
Энлиль Маратович сделал вид, что не услышал этого замечания.
— Но это еще не все, - сказал он. - Теперь постарайся им понравиться.
Поучаствуй в их разговорах.
С этими словами он погрозил мне пальцем. Со стороны наш разговор выглядел так, словно строгий папаша отчитывает нашкодившего сынишку.
Несоответствие мимики словам было забавным.
— Поработать королевой бала? - спросил я.
— Раздеваться не надо, - ответил Энлиль Маратович. - И цепи с пуделем тоже не будет. Достаточно познакомиться с самыми важными гостями - чтобы они знали тебя лично. Идем, я тебя представлю. И улыбайся всем как можно шире - они должны быть уверены, что ты холодная лицемерная сволочь.



СОЛДАТЫ ИМПЕРИИ

Энлиль Маратович подтолкнул меня в сторону трех халдеев, что-то обсуждавших неподалеку, и пошел за мной следом. Когда мы приблизились, их разговор стих, и они уставились на нас. Энлиль Маратович успокоительно вытянул перед собой руки с растопыренными пальцами. Я вдруг понял смысл этого древнего жеста: показать собеседнику, что в руках у приближающегося нет ни ножа, ни камня.
— Все, - сказал Энлиль Маратович весело, - сегодня больше не кусаем. Я парня уже отругал за хамство.
— Ничего-ничего, - ответил крайний халдей, сутулый невысокий мужчина в хламиде из серой ткани, усыпанной мелкими цветами. - Спасибо за увлекательное зрелище.
— Это профессор Калдавашкин, - сказал мне Энлиль Маратович. - Начальник дискурса. Несомненно, самая ответственная должность в обществе садовников.
Он повернулся к Калдавашкину.
— А это, как вы уже знаете, Рама Второй. Прошу любить и жаловать.
— Полюбим, полюбим, - сощурился на меня Калдавашкин старческими синими глазами, - не привыкать. Ты, я слышал, отличник дискурсА?
По ударению на последнем "а" я понял, что передо мной профессионал.
— Не то чтобы отличник, - ответил я, - но с дискурсОм у меня определенно было лучше чем с гламурОм.
— Отрадно слышать, - сказал Калдавашкин, - что такое еще случается в Пятой Империи. Обычно все бывает наоборот.
— В Пятой Империи? - удивился я. - А что это?
— Разве Иегова не объяснял? - удивился в ответ Калдавашкин.
Я подумал, что могу просто не помнить этого, и пожал плечами.
— Это всемирный режим анонимной диктатуры, который называют "пятым", чтобы не путать с Третьим Рейхом нацизма и Четвертым Римом глобализма. Эта диктатура анонимна, как ты сам понимаешь, только для людей. На деле это гуманная эпоха Vampire Rule, вселенской империи вампиров, или, как мы пишем в тайной символической форме, Empire V. Неужели у вас в курсе этого не было?
— Что-то такое было, - сказал я неуверенно. - Ну да, да… Бальдр еще говорил, что культурой анонимной диктатуры является гламур.
— Не культурой, - поправил Калдавашкин, подняв пальчик, - а идеологией.
Культурой анонимной диктатуры является развитой постмодернизм.
Такого мы точно не проходили.
— А что это? - спросил я.
— Развитой постмодернизм - это такой этап в эволюции постмодерна, когда он перестает опираться на предшествующие культурные формации и развивается исключительно на своей собственной основе.
Я даже смутно не понял, что Калдавашкин имеет в виду.
— Что это значит?
Калдавашкин несколько раз моргнул своими глазами-васильками в прорезях маски.
— Как раз то самое, что ты нам сегодня продемонстрировал во время своей речи, - ответил он. - Ваше поколение уже не знает классических культурных кодов. Илиада, Одиссея - все это забыто. Наступила эпоха цитат из телепередач и фильмов, то есть предметом цитирования становятся прежние заимствования и цитаты, которые оторваны от первоисточника и истерты до абсолютной анонимности. Это наиболее адекватная культурная проекция режима анонимной диктатуры - и одновременно самый эффективный вклад халдейской культуры в создание Черного Шума.
— Черного шума? - переспросил я. - А это еще что?
— Тоже не проходили? - поразился Калдавашкин. - Чем же вы тогда занимались-то? Черный Шум - это сумма всех разновидностей дискурсА. Другими словами, это белый шум, все слагаемые которого продуманы и проплачены.
Произвольная и случайная совокупность сигналов, в каждом из которых нет ничего случайного и произвольного. Так называется информационная среда, окружающая современного человека.
— А зачем она нужна? Обманывать людей?
— Нет, - ответил Калдавашкин. - Целью Черного Шума является не прямой обман, а, скорее, создание такого информационного фона, который делает невозможным случайное понимание истины, поскольку…
Энлиль Маратович уже толкал меня по направлению к следующей группе халдеев, и я не услышал конца фразы - только виновато улыбнулся Калдавашкину и развел руками. Впереди по курсу появился халдей в синем хитоне, маленький и женственный, с наманикюренными длинными ногтями. Вокруг него стояла группа почтительных спутников в золотых масках, похожая на свиту.
— Господин Щепкин-Куперник, - представил его Энлиль Маратович. - Начальник гламура. Безусловно, самая важная должность среди наших друзей-садовников.
Я уже понял, что сколько будет халдеев, столько будет самых важных должностей.
Щепкин-Куперник с достоинством наклонил маску.
— Скажите, Рама, - благозвучным голосом произнес он, - может быть, хотя бы вас мне удастся излечить от черной болезни? Вы ведь еще такой молодой.
Вдруг есть шанс?
Вокруг засмеялись. Засмеялся даже Энлиль Маратович.
Меня охватила паника. Только что я на ровном месте опростоволосился с дискурсом, который, по общему мнению, знал очень неплохо. А с гламуром у меня всегда были проблемы. Сейчас, подумал я, окончательно опозорюсь - что такое "черная болезнь", я тоже не помнил. Надо было идти напролом.
— Кому черная болезнь, - сказал я строго, - а кому и черная смерть…
Смех стих.
— Да, - ответил Щепкин-Куперник, - это понятно, кто бы спорил. Но отчего же вы, вампиры, даже самые юные и свежие, сразу одеваетесь в эти угольно-черные робы? Отчего так трудно заставить вас добавить к этому пиру тотальной черноты хоть маленький элемент другого цвета и фактуры? Вы знаете, каких усилий стоила мне красная бабочка вашего друга Митры?
Я понял наконец, о чем он говорит.
— У вас такой замечательный, глубокий курс гламурА, - продолжал Щепкин-Куперник жалобно. - И все же на моей памяти со всеми вампирами происходит одно и то же. Первое время они одеваются безупречно, как учит теория. А потом начинается. Месяц, максимум год - и все понемногу соскальзывают в эту безнадежную черную пропасть…
Как только он произнес эти слова, вокруг мгновенно сгустилось ледяное напряжение, которое было ощутимо почти физически.
— Ой, - прошептал он испуганно, - простите, если сказал что-то не то…
Я понял, что это шанс проявить себя с лучшей стороны.
— Ничего-ничего, - сказал я любезно, - вы очень остроумный собеседник, и неплохо осведомлены. Но если говорить серьезно… У нас, сосателей, действительно есть определенная тенденция к нуару. Во-первых, как вы, наверно, знаете, это наш национальный цвет. Во-вторых… Неужели вы не понимаете, почему это с нами происходит?
— Клянусь красной жидкостью, нет, - ответил Щепкин-Куперник.
Похоже, он испытал большое облегчение, так удачно миновав опасный поворот.
— Подумайте еще раз, - сказал я. - Что делают вампиры?
— Управляют ходом истории? - подобострастно спросил Щепкин-Куперник.
— Не только, - ответил я. - Еще вампиры видят ваши темные души.
Сначала, когда вампир еще учится, он сохраняет унаследованный от Великой Мыши заряд божественной чистоты, который заставляет его верить в людей несмотря на все то, что он узнает про них изо дня в день. В это время вампир часто одевается легкомысленно. Но с какого-то момента ему становится ясно, что просвета во тьме нет и не будет. И тогда вампир надевает вечный траур по людям, и становится черен, как те сердца, которые ежедневно плывут перед его мысленным взором…
— Браво, - рявкнул рядом Мардук Семенович. - Энлиль, я бы занес это в дискурс.
Щепкин-Куперник сделал что-то вроде книксена, который должен был выразить его многообразные чувства, и отступил с нашего пути вместе со своей свитой.
Следующая группа, к которой меня подвел Энлиль Маратович, состояла всего из двух халдеев, похожих друг на друга. Оба были пожилые, не особо опрятные, жирные и бородатые, только у одного из-под маски торчала рыжая борода, а у другого - серо-седая. Седобородый, как мне показалось, пребывал в какой-то полудреме.
— Вот это очень интересная профессия, - сказал мне Энлиль Маратович, указывая на рыжебородого. - Пожалуй, важнейшая на сегодняшний день. Прямо как в итальянской драме. Господин Самарцев - наш главный провокатор.
— Главный провокатор? - спросил я с удивлением. - А что именно вы делаете?
— Вообще-то это абсолютно издевательское название, - пробасил Самарцев. - Но ведь вы, вампиры, любите издеваться над беззащитными людьми.
Как ты только что всем напомнил в предельно наглой форме…
Я опешил от этих слов. Самарцев выждал несколько секунд, а потом ткнул меня пальцем в живот и сказал:
— Это я показываю, что именно я делаю. Провоцирую. Получается?
И все вокруг весело заржали. Я тоже засмеялся. Как и положено провокатору, Самарцев был обаятелен.
— На самом деле я менеджер будущего, - сказал он. - Так сказать, дизайнер завтрашнего дня. А должность так называется потому, что провокация в наше время перестала быть методом учета и стала главным принципом организации.
— Не понимаю. Как это провокация может быть методом учета?
— Запросто, - ответил Самарцев. - Это когда у самовара сидят пять эсеров и поют "вихри враждебные веют над нами". А среди них - один внедренный провокатор, который пишет на остальных подробные досье.
— Ага. Понял. А как провокация может быть методом организации?
— Когда провокатор начинает петь "вихри враждебные" первым, - ответил Самарцев. - Чтобы регистрация всех, кто будет подпевать, велась с самого начала. В идеале, даже текст революционной песни сочиняют наши креативщики, чтобы не было никакого самотека.
— Понятно, - сказал я.
Самарцев снова попытался ткнуть меня пальцем в живот, но в этот раз я подставил ладонь.
— Это, естественно, относится не только к революционным песням, - продолжал он, - а ко всем новым тенденциям вообще. Ждать, пока ростки нового сами пробьются сквозь асфальт, сегодня никто не будет.
— Почему? - спросил я.
— Потому что по этому асфальту ездят серьезные люди. Ростки на спецтрассе никому не нужны. Свободолюбивые побеги, которые взломают все на своем пути, в наше время принято сажать в специально отведенных для этого местах. Менеджер этого процесса естественным образом становится провокатором, а провокация - менеджментом…
— А товарищ ваш чем занимается? - спросил я.
— Молодежная субкультура, - сказал седой, зевнув.
— Вот как, - ответил я. - Как, слабо вытащить меня на майдан?
— С вами это не получится, - ответил седой, - говорю со всей молодежной прямотой.
— Вы вроде не очень молоды, - заметил я.
— Правильно, - согласился он. - Но я же не говорю, что я молод.
Наоборот, я довольно стар. И об этом я тоже говорю со всей молодежной прямотой.
— Слушайте, - сказал я, - а может вы скажете, кому из наших молодых политиков можно верить? Я ведь не только вампир. Я еще и гражданин своей страны.
Седой халдей переглянулся с Самарцевым.
— Э, - сказал Самарцев, - да ты, я вижу, провокатор не хуже меня…
Знаешь, что такое "уловка-22"?
Это я помнил из дискурса.
— Примерно, - ответил я. - Это ситуация, которая, если так можно выразиться, исключает саму себя. Мертвая логическая петля, из которой нет выхода. Из романа Джозефа Хеллера.
— Правильно, - сказал Самарцев. - Так вот, "уловка-22" заключается в следующем: какие бы слова ни произносились на политической сцене, сам факт появления человека на этой сцене доказывает, что перед нами блядь и провокатор. Потому что если бы этот человек не был блядью и провокатором, его бы никто на политическую сцену не пропустил - там три кольца оцепления с пулеметами. Элементарно, Ватсон: если девушка сосет хуй в публичном доме, из этого с высокой степенью вероятности следует, что перед нами проститутка.
Я почувствовал обиду за свое поколение.
— Почему обязательно проститутка, - сказал я. - А может это белошвейка.
Которая только вчера приехала из деревни. И влюбилась в водопроводчика, ремонтирующего в публичном доме душ. А водопроводчик взял ее с собой на работу, потому что ей временно негде жить. И там у них выдалась свободная минутка.
Самарцев поднял палец:
— Вот на этом невысказанном предположении и держится весь хрупкий механизм нашего молодого народовластия…
— Так значит у нас все-таки народовластие?
— В перспективе несомненно.
— А почему в перспективе?
Самарцев пожал плечами.
— Ведь мы с вами интеллигентные люди. А значит, взявшись за руки все вместе, мы до смерти залижем в жопу любую диктатуру. Если, конечно, не сдохнем раньше времени с голоду.
Специалист по молодежной культуре тихо добавил:
— Залижем любую, кроме анонимной.
Самарцев пнул его локтем в бок.
— Ну ты замучил своей молодежной прямотой.
Видимо, удар локтем окончательно разбудил молодежного специалиста.
— А насчет молодых политиков, - сказал он, - толковые ребята есть.
Пусть никто не сомневается. И не просто толковые. Талантищи. Новые Гоголя просто.
— Ну, у тебя-то Гоголи каждый день рождаются, - проворчал Самарцев.
— Не, правда. Один недавно пятьсот мертвых душ по ведомости провел, я тебе рассказывал? Три раза подряд. Сначала как фашистов, потом как пидарасов, а потом как православных экологов. В общем, на кого страну оставить, найдем.
Энлиль Маратович потащил меня прочь.
— Нарекаю тебя Коловратом! - крикнул Самарцев мне вслед, - Зиг Хайль!
Меня представили одетому под вампира начальнику зрелищ - невысокому щуплому человеку в черной хламиде. Маска была ему так велика, что казалась шлемом космонавта. Глаза в ее прорезях были большими и печальными. Почему-то мне показалось, что он похож на принявшего постриг Горлума.
— Господин Модестович, - сказал Энлиль Маратович. - Очень много сделал для нашей культуры - вывел ее, так сказать, в мировой фарватер. Теперь у нас тоже регулярно выходят красочные блокбастеры о борьбе добра со злом, с непременной победой добрых сил в конце второй серии.
Модестович был о себе более скромного мнения.
— Неудачно шутим о свете и тьме, - сказал он, приветственно шаркнув ножкой, - и с этого живем-с…
— Рад знакомству, - сказал я. - Знаете, я давно хотел спросить профессионала - почему во всех достижениях нашего кинопроката обязательно побеждает добро? Ведь в реальной жизни такое бывает крайне редко. В чем тут дело?
Модестович откашлялся.
— Хороший вопрос, - сказал он. - Обычному человеку это было бы сложно объяснить без лукавства, но с вами можно говорить прямо. Если позволите, я приведу пример из сельского хозяйства. В советское время ставили опыты - изучали влияние различных видов музыки на рост помидоров и огурцов, а так же на удои молока. И было замечено: мажорная тональность способствуют тому, что овощи наливаются соком, а удои молока растут. А вот минорная тональность музыки, наоборот, делала овощ сухим и мелким, и уменьшала надои. Человек, конечно же, не овощ и не корова. Это фрукт посложнее. Но та же закономерность прослеживается и здесь. Люди изначально так устроены, что торжество зла для них невыносимо…
— А почему люди так устроены?
— А об этом, - сказал Модестович, - я должен спросить у вас с Энлилем Маратовичем. Такими уж вы нас вывели. Факт есть факт: поставить человека лицом к лицу с победой зла - это как заставить корову слушать "лунную сонату". Последствия будут самыми обескураживающими - и по объему, и по густоте, и по жирности, и по всем остальным параметрам. С людьми то же самое. Когда вокруг побеждает зло, им становится незачем жить, и вымирают целые народы. Наука доказала, что для оптимизации надоев коровам надо ставить раннего Моцарта. Точно так же и человека следует до самой смерти держать в состоянии светлой надежды и доброго юмора. Существует набор позитивно-конструктивных ценностей, которые должно утверждать массовое искусство. И наша задача - следить за тем, чтобы серьезных отступлений от этого принципа не было.
— Что за набор? - спросил я.
Модестович закатил глаза - вспоминая, видимо, какой-то вшитый в память циркуляр.
— Там много позиций, - сказал он, - но есть главный смысловой стержень.
Халдей должен, так сказать, подвергать жизнь бесстрашному непредвзятому исследованию и после мучительных колебаний и сомнений приходить к выводу, что фундаментом существующего общественного устройства является добро, которое, несмотря ни на что, торжествует. А проявления зла, как бы мрачны они ни казались, носят временный характер и всегда направлены против существующего порядка вещей. Таким образом, в сознании реципиента возникает знак равенства между понятиями "добро" и "существующий порядок". Из чего следует вывод, что служение добру, о котором в глубине души мечтает каждый человек - это и есть повседневное производство баблоса.
— Неужели такое примитивное промывание мозгов действует? - спросил я.
— Э-э, юноша, не такое оно и примитивное. Человек, как я уже сказал, сложнее помидора. Но это парадоксальным образом упрощает задачу. Помидору, чтобы он дал больше сока, надо действительно ставить мажорную музыку. А человеку достаточно объяснить, что та музыка, которую он слышит, и есть мажор. Который, правда, искажен несовершенством исполнителей - но не до конца и только временно. А какая музыка будет играть на самом деле, совершенно неважно…
Энлиль Маратович, явно подуставший от этой беседы, воспользовался моментом, дернул меня за рукав и сказал:
— А вот, кстати, начальник фольклора.
Им оказался попахивающий потом толстяк, похожий на провокатора Самарцева, только без бороды и харизмы. Его фамилию мне не назвали, представив по имени - "Эдик" (увидев в прорезях маски фиолетовые мешки под его полными боли глазами, я отчего-то подумал, что это уменьшительное от "Эдип").
— Что свежего в фольклоре? - спросил я. - Анекдоты есть?
— В основном про лабрадора Кони, - ответил Эдик.
— А почему про лабрадора?
— Думаете, это трусость? - усмехнулся Эдик. - Совсем наоборот. Среди нашей элиты распространено убеждение, что реальный правитель России - это древний пес Песдец, с пробуждения которого в нашей стране началась новая эпоха. В разных культурах его называют по разному - Гарм, Ктулху и так далее. Утверждают, что именно он был представлен нашему обществу как "лабрадор Кони". Имя "Кони" - это слово "инок" наоборот, что указывает на высшую степень демонического посвящения. А слово "лабрадор" образовано от "лаброс" и "д'Ор", что означает "Золотой Топор", один из титулов архистратига тьмы. Появление Лабрадора предрекал еще Хлебников в своих палиндромах - помните это смутное предчувствие зажатого рта: "Кони, топот, инок - но не речь, а черен он…" Президентская форма правления существует у нас главным образом потому, что статус президентской собаки очень удобен. Он позволяет неформально общаться с большинством мировых лидеров. Как говорится, президенты приходят и уходят, а пиздец остается…
Эдик встретился глазами с Энлилем Маратовичем и торопливо добавил:
— Но все-таки, согласитесь, приятно, когда это пиздец с человеческим лицом!
— Это несколько выходит за рамки устного народного творчества, - процедил Энлиль Маратович, - это уже устное антинародное творчество…
И потащил меня прочь.
Следом меня представили начальнику спорта, бодрому качку в такой же пушистой овчинной юбке, какую носил мой соперник по поединку. Наверно, из-за этого неприятного совпадения, на которое мы оба не могли не обратить внимания, наш разговор оказался коротким и напряженным.
— Как относишься к футболу? - спросил начальник спорта, окидывая меня оценивающим взглядом.
Мне померещилось, что он каким-то рентгеном замерил объем моих мышц прямо под одеждой. Я остро ощутил, что действие конфеты смерти прошло.
— Знаете, - сказал я осторожно, - если быть до конца честным, главная цель этой игры - забить мяч в ворота - кажется мне фальшивой и надуманной.
— А, ну тогда играй в шахматы.
Про шахматы я мог бы сказать то же самое - но решил не ввязываться в беседу.
Знакомства продолжались долго. Я, как мог, любезничал с масками; они любезничали со мной, но по настороженным огонькам глаз в золотых глазницах я понимал, что все в этом зале держится только на страхе и взаимной ненависти - которая, впрочем, так же прочно скрепляет собравшихся, как могли бы христианская любовь или совместное владение волатильными акциями.
Иногда мне казалось, что мимо нас проходят известные люди - я узнавал то знакомую прическу, то манеру сутулиться, то голос. Но полной уверенности у меня никогда не было. Один раз, правда, я голову готов был дать на отсечение, что в метре от меня стоит академик Церетели - доказательством была особая замысловатая умелость, с которой тот нацепил звезду героя на свою хламиду: кривовато, высоковато и как был чуть нелепо, так что издалека было видать трогательно неприспособленного к жизни подвижника духа (я видел по телевизору, что в такой же манере он плюхал ее на лацкан своего пиджака).
Но Энлиль Маратович провел меня мимо, и я так и не узнал, верна моя догадка или нет.
Наконец меня представили всем, кому следовало, и Энлиль Маратович оставил меня в одиночестве. Я ожидал, что на меня обрушится шквал внимания, но в мою сторону почти не смотрели. Про меня сразу забыли - халдеи равнодушно проходили мимо, даже не удостаивая меня взглядом. Я взял с фуршетного стола стакан жидкости красного цвета с пластиковой соломинкой.
— Что здесь? - спросил я оказавшегося рядом масочника.
— Комаришка, - презрительно буркнул он.
— Кто комаришка? - обиделся я.
— Коктейль "комаришка", водка с клюквенным соком. В некоторых стаканах просто сок, а у коктейля трубочка заостренная - как игла шприца.
Сказав это, он подхватил два коктейля и понес в другой угол зала.
Я выпил коктейль. Потом второй. Потом прошелся взад-вперед по залу. На меня никто не обращал внимания. Sic transit glamuria mundi /прим. - так проходит мирской гламур, лат./, думал я, прислушиваясь к журчащим вокруг светским разговорам. Беседовали о разном - о политике, о кино, о литературе.
— Это охуенный писатель, да, - говорил один халдей другому. - Но не охуительный. Охуительных писателей, с моей точки зрения, в России сейчас нет. Охуенных, с другой стороны, с каждым днем становится все больше. Но их у нас всегда было немало. Понимаете, о чем я?
— Разумеется, - отвечал второй, тонко играя веком в прорези маски. - Но вы сами сейчас заговорили об охуенных с другой стороны. Охуенный с другой стороны - если он действительно с другой стороны - разве уже в силу одного этого не охуителен?
Были в толпе и западные халдеи, приехавшие, видимо, делиться опытом. Я слышал обрывки английской речи:
— Do Russians support gay marriage?
— Well, this is not an easy question, - дипломатично отвечал голос с сильным русским акцентом. - We are strongly pro-sodomy, but very anti-ritual… /прим. - в России поддерживают гомосексуальные браки? - Это сложный вопрос. Мы за содомию, но против ритуала…/ И еще, кажется, было несколько нефтяников - это я заключил по часто долетавшему до меня выражению "черная жидкость". Я вернулся к столику и выпил третий коктейль. Вскоре мне стало легче.
На сцене вовсю шел капустник. Вампиры показывали халдеям что-то вроде программы художественной самодеятельности, которая, видимо, должна была придать взаимным отношениям сердечную теплоту. Но получалось это не очень. К тому же, по репликам вокруг я понял, что эту программу все видели много раз.
Сначала Локи танцевал танго со своей резиновой женщиной, которую ведущий, высокий халдей в красных робах, почему-то назвал культовой. Сразу после номера группа халдеев поднялась на сцену и вручила Локи подарок для его молчаливой спутницы - коробку, обернутую в несколько слоев золотой бумаги и перевязанную алым бантом. Ее долго открывали.
Внутри оказался огромный фаллоимитатор - "член царя Соломона", как его называли участники представления. На боку этого бревна из розовой резины виднелась надпись "И это пройдетЪ!" Я подумал, что это ответ на бессмертное двустишие с бедра учебного пособия. Из комментариев окружающих стало ясно, что эта шутка тоже повторяется из года в год (в прошлом году, сказал кто-то, член был черным - опасная эскапада в наше непростое время).
Затем на сцену вышли Энлиль Маратович и Митра. Они разыграли пьеску из китайской жизни, в которой фигурировали император Циньлун и приблудный комарик. Комариком был Энлиль Маратович, императором - Митра. Суть пьески сводилась к следующему: император заметил, что его укусил комар, пришел в негодование и стал перечислять комару все свои земные и небесные звания - и при каждом новом титуле потрясенный комарик все ниже и ниже склонял голову, одновременно все глубже вонзая свое жало (раздвижную антенну от старого приемника, которую Энлиль Маратович прижимал руками ко лбу) в императорскую ногу. Когда император перечислил наконец все свои титулы и собрался прихлопнуть комарика, тот уже сделал свою работу и благополучно улетел.
Этому гэгу искренне хлопали - из чего я заключил, что в зале много представителей бизнеса.
Потом были смешанные гэги, в которых участвовали вампиры и халдеи. Это была последовательность коротких сценок и диалогов:
— Теперь у нас будет, как выражаются французы, минет-а-труа, - говорил халдей.
— Там не минет, там менаж, - поправлял вампир. - M?nage? trois.
— Менаж? - округлял глаза халдей. - А это как?
И в зале послушно смеялись.
Некоторые диалоги отсылали к фильмам, которые я видел (теперь я знал, что это называется "развитой постмодернизм"):
— Желаете гейшу? - спрашивал вампир.
— Это которая так глянуть может, что человек с велосипеда упадет?
— Именно, - подтверждал вампир.
— Нет, спасибо, - отвечал халдей. - Нам бы проебстись, а не с велосипедов падать.
Потом со сцены читали гражданственные стихи в духе Евтушенко:
"Не целься до таможни, прокурор - ты снова попадешь на всю Россию…" И так далее.
Устав стоять, я присел на табурет у стены. Я был совершенно измотан.
Мои глаза слипались. Последним, что я увидел в подробностях, был танец старших аниматоров - четырех халдеев, которым меня так и не представили. Они исполнили какой-то дикий краковяк (не знаю почему, но мне пришло в голову именно это слово). Описать их танец трудно - он походил на ускоренные движения классической четверки лебедей, только эти лебеди, похоже, знали, что Чайковским не ограничится, и в конце концов всех пустят на краковскую кровяную. Пикантности номеру добавляло то, что аниматоры были одеты телепузиками - над их масками торчали толстые золотые антенны соответствующих форм.
Потом на сцене начались вокальные номера, и теперь можно было подолгу держать глаза закрытыми, оставаясь в курсе происходящего. К микрофону подошел Иегова с гитарой, пару раз провел пальцами по струнам и запел неожиданно красивым голосом:


— Я знаю места где цветет концентрат
Последний изгнанник не ждущий зарплат
Где розы в слезах о зеркальном ковре
Где пляшут колонны на заднем дворе…


С концентратом все было ясно - я тоже знал пару мест, где он цветет, скажем так. Мне представилась роза и ее отражение в бесконечном коридоре из двух зеркал, а потом зеленые колонны Independence Hall с оборота стодолларовой банкноты спрыгнули во двор и начали танцевать друг с другом танго, имитируя движения Локи и его покорной спутницы. Я, конечно, уже спал.
Напоследок, правда, я успел понять, от какой именно капусты образовано слово "капустник". Во сне эта мысль была многомернее, чем наяву: сей мир, думал я, находит детей в капусте, чтобы потом найти капусту в детях.



LE YELTSINE IVRE

Всю следующую неделю я провисел в хамлете покойного Брамы.
Мне непреодолимо захотелось залезть туда, когда машина привезла меня домой утром после капустника. Я так и поступил - и сразу впал в знакомое хрустальное оцепенение.
Это был не сон и не бодрствование. Тяжелый темный шар, которым мне представлялось сознание языка, занимал в это время какую-то очень правильную и устойчивую позицию, в зародыше давя все интенции, возникавшие у меня при обычном положении тела. Я смутно понимал, отчего так происходит: действия человека всегда направлены на ликвидацию внутреннего дисбаланса, конфликта между реальным состоянием дел и их идеальным образом (точно так же ракета наводится на цель, сводя к нулю появляющиеся между частями ее полупроводникового мозга разночтения). Когда я повисал вниз головой, темный шар скатывался в то самое место, где раньше возникали дисбалансы и конфликты. Наступала гармония, которую не нарушало ничто. И выходить из этой гармонии языка с самим собой не было ни смысла, ни повода.
Однако все оказалось сложнее, чем я думал. На седьмой день я услышал мелодичный звон. В хамлете зажегся свет, и записанный на магнитофон женский голос выразительно произнес где-то рядом:

"Ни о чем я так не жалею в свои последние дни, как о долгих годах, которые я бессмысленно и бездарно провисел вниз головой во мраке безмыслия.
Час и минута одинаково исчезают в этом сероватом ничто; глупцам кажется, будто они обретают гармонию, но они лишь приближают смерть… Граф Дракула, воспоминания и размышления."

Я слез на пол. Было понятно, что включилось какое-то устройство, следящее за проведенным в хамлете временем - видимо, я исчерпал лимит.
Подождав час или два, я вновь забрался на жердочку. Через пять минут в хамлете вспыхнул свет, и над моим ухом задребезжал звонок, уже не мелодичный, а довольно противный. Снова включился магнитофон - в этот раз он произнес эпическим мужским басом:

"Впавших в оцепенение сынов великой мыши одного за другим уничтожило жалкое обезьянье племя, даже не понимающее, что оно творит. Одни умерли от стрел; других пожрало пламя. Вампиры называли свое безмолвное бытование высшим состоянием разума. Но жизнь - а вернее, смерть - показала, что это был глупейший из их самообманов… Уицлипоцли Дунаевский, всеобщая история вампиров."

Я решил схитрить - спрыгнул на пол и сразу же вернулся на серебряную штангу. Через секунду над моим ухом заверещал яростный клоунский голос:

"Что скажет обо мне история? А вот что: еще одно чмо зависло в чуланчике! Бу-га-га-га-га!"
Я решил больше не спорить с судьбой, вернулся в гостиную и прилег на диван. На самом деле хотелось только одного - снова зависнуть в чуланчике, раздавив надежным черным ядром зашевелившиеся в голове мысли. И плевать на приговор истории… Но я понимал, что лимит выбран. Закрыв глаза, я заставил себя уснуть.
Меня разбудил звонок. Это была Гера.
— Давай встречаться, - сказала она без предисловия.
— Давай, - ответил я, даже не успев подумать.
— Приезжай в Le Yeltsine Ivre.
— А что это такое? - спросил я.
— Это оппозиционный ресторан. Если ты не знаешь, где это, мой шофер за тобой заедет.
— У тебя машина с шофером? - удивился я.
— Если нужно, у тебя тоже будет, - ответила она. - Попроси Энлиля. Все, жду. Чмоки.
И повесила трубку.
Шофер позвонил в дверь через полчаса после нашего разговора. За это время я успел принять душ, одеться в свою новую угольно-черную униформу (она выглядела очень аскетично, но ее подбирал целый взвод продавцов в "Архипелаге"), и выпить для смелости полстакана виски.
Шофер оказался немолодым мужчиной в камуфляже. У него был слегка обиженный вид.
— Что это за "оппозиционный ресторан"? - спросил я.
— А за городом, - ответил он. - Минут за сорок доедем, если пробок не будет.
Внизу нас ждал черный джип BMW последней модели - я на таких никогда не ездил. Впрочем, новость о том, что я могу завести себе такой же контейнер для стояния в пробках, совершенно меня не вдохновила - то ли я уже воспринимал финансовые возможности своего клана как нечто само собой разумеющееся, то ли просто нервничал перед встречей.
Я ничего не слышал про ресторан "Le Yeltsine Ivre". Название перекликалось с известным стихотворением Артюра Рембо "Пьяный корабль".
Видимо, имелся в виду корабль нашей государственности, персонифицированный в отце-основателе новой России. Странно, что Геру тянет к официозу, думал я, но, может быть, такие рингтоны сами звенят в душе, когда появляется казенный бумер-2 с шофером…
Я стал размышлять, как себя вести, когда мы встретимся.
Можно было притвориться, что я не придал ее укусу никакого значения.
Сделать вид, что ничего не произошло. Это не годилось: я был уверен, что начну краснеть, она станет хихикать, и встреча будет испорчена.
Можно было изобразить обиду - собственно, не изобразить, а просто не скрывать ее. Это не годилось тем более. Мне вспомнилась присказка бригадира грузчиков из универсама, где я работал: "На обиженных срать ездят".
Конкурировать с шофером Геры на рынке транспортных услуг я не хотел…
Я решил не забивать себе голову этими мыслями раньше времени и действовать по обстоятельствам.
"Эльцын Ивр" оказался модным местом - парковка была плотно заставлена дорогими автомобилями. Я никогда не видел такого оригинального входа в здание, как здесь: в кирпичную стену был вмурован настоящий танк, и посетителям приходилось взбираться на башню, над которой была дверь входа.
Впрочем, это было несложно - туда вели две ажурных лестницы, расположенных по бокам танка. По многочисленным следам подошв было видно, что экстремалы залезали на танк и спереди - просто для лихости. На пушке висело объявление:

"Просьба по стволу не ходить, администрация".

Коридор за входом был оформлен в виде самолетного фюзеляжа; входящим улыбалась девушка в форме стюардессы и спрашивала номера посадочных талонов - в заведение пускали только по записи. Видимо, по мысли устроителей, посетители должны были попадать с башни танка прямо в брюхо президентского авиалайнера.
Меня ожидал одетый авиастюардом официант, который повел меня за собой.
Зал заведения выглядел традиционно, удивляли только огромная эстрада с табличкой "дирижоке с 22.00", и еще круглый бассейн - небольшой и глубокий, с арочным мостиком сверху (рядом в стене была дверь с непонятной надписью "мокрая"). Проход к отдельным кабинетам находился в конце зала.
Когда мы приблизились к кабинету, где ждала Гера, я ощутил острый прилив неуверенности в себе.
— Извините, - спросил я стюарда, - а где здесь туалет?
Стюард показал на дверь неподалеку.
Проведя несколько минут в сверкающем помещении с клепаными писсуарами на авиационных шасси, я понял, что дальнейшее изучение своего лица в зеркале ничего не даст. Я вернулся в коридор и сказал стюарду:
— Спасибо. Дальше я сам.
Подождав, пока он скроется из виду, я нажал ручку двери.
Гера сидела в углу комнаты, на куче разноцветных подушек в форме пухлых рельсовых обрезков. На ней было короткое черное платье с глухим воротом. Оно казалось очень простым и вполне целомудренным, но я никогда не видел наряда сексуальнее.
У стены стоял стол с двумя нетронутыми приборами. На полу перед Герой был поднос с чайным набором и недоеденным чизкейком.
Она подняла на меня глаза. И в ту же секунду мое замешательство прошло - я понял, что делать.
— Привет, - сказала она, - ты сегодня какой-то мрачно-решитель…
Договорить она не успела - в два прыжка я приблизился к ней, опустился на корточки, и…
Тут, надо сказать, произошла маленькая неожиданность, чуть не сбившая меня с боевого курса. Когда наши лица оказалось совсем близко, она вдруг прикрыла глаза и приоткрыла губы, словно ждала не укуса, от которого меня уже не могла удержать никакая сила в мире, а чего-то другого. А когда мои челюсти дернулись, и она поняла, что именно произошло, ее лицо сморщилось в гримасу разочарования.
— Тьфу дурак. Как же вы все меня достали…
— Извини, - ответил я, отступая в угол комнаты и садясь на горку подушек-рельсов, - но после того, как ты… Я должен был…
— Да все понятно, - сказала она угрюмо. - Можешь не объяснять.
Я больше не мог себя сдерживать - прикрыв глаза, я отключился от физического мира и принялся всем своим существом подглядывать и подсматривать, выясняя то, о чем я гадал столько ночей - а сейчас, наконец, мог увидеть с полной ясностью. Меня, впрочем, не интересовали вехи ее жизни, секреты или проблемы. У меня хватило такта даже не глядеть в эту сторону.
Меня занимало совсем другое - ее отношение ко мне. И это выяснилось сразу.
Я не ошибся. Только что я мог ее поцеловать. Она была совсем не против.
Она этого даже ждала. Больше того, она не стала бы возражать, если бы все не ограничилось поцелуем, а зашло дальше… Как именно далеко, она не знала сама. Может быть, подумал я, еще не поздно? Открыв глаза, я сделал робкое движение в ее сторону, но она поняла, что у меня на уме.
— Нет, дорогой, - сказала она. - Что-нибудь одно - или кусаться, или все остальное. Сегодня, пожалуйста, не приближайся ко мне ближе, чем на метр.
Я не собирался так просто сдаваться - но решил немного повременить.
— Хочешь есть? - спросила она.
Я отрицательно помотал головой, но она все равно кинула мне книжечку меню.
— Посмотри. Тут есть прикольные блюда.
Я понял, что она старается отвлечь меня, не дать заглянуть в нее слишком глубоко - но я и сам не хотел лезть в ее мир без спроса. То единственное, что меня интересовало, я уже выяснил, а копаться в остальном мне не следовало для своего же блага, тут Локи был совершенно прав. Я чувствовал инстинктом - надо удержаться от соблазна.
Я углубился в меню. Оно начиналось со вступления, несколько разъяснившего мне смысл названия ресторана:

"Российский старожил давно заприметил вострую особенность нашего бытования: каким бы мерзотным не казался текущий режим, следующий за ним будет таким, что заставит вспоминать предыдущий с томительной ностальгией. А ностальгии хорошо предаваться под водочку (стр. 17-18), закусочку (стр. 1-3) и все то, что обыщется промеж."

Мне стало ясно, что Гера имела в виду под "прикольными блюдами" - в книжечке была дневная рыбная вкладка с диковатыми названиями: там, например, присутствовало "карпаччо из меч-рыбы "Net Explorer" под соусом из Лимонов" и "евроуха "Свободу МБХ!" Меня охватило любопытство. Я поднял лежащий на полу радиотелефон, на котором был изображен официант с подносом, и выбрал свободу.
Затем я принялся изучать карту вин, предсказуемо названную "работа с документами" - и старательно читал бесконечный список строка за строкой, пока прозрачность Геры не пошла на убыль. Тогда я закрыл книжечку и поздравил себя с победой рыцарства над любопытством.
Впрочем, победа была неполной - кое-что я все-таки увидел. Не увидеть этого я просто не мог, как нельзя не заметить гору за окном, с которого откинули штору. В жизни Геры произошло неприятное событие. Оно было связано с Иштар, которую Гера посетила после знакомства с халдеями (процедура была такой же, как в моем случае, только ее представлял обществу Мардук Семенович, а после сеанса ясновиденья ей пришлось отбиваться бутылкой от какой-то озверевшей эстрадной певицы). Между Иштар и Герой что-то случилось, и теперь Гера была в депрессии. Кроме того, она была сильно напугана.
Но я не понимал, что именно стряслось на дне Хартланда - это было каким-то образом скрыто, словно часть ее внутреннего измерения была затемнена. С таким я никогда раньше не сталкивался, поэтому не удержался от вопроса:
— А что у тебя случилось с Иштар Борисовной?
Она нахмурилась.
— Сделай одолжение, не будем об этом. Все спрашивают одно и то же - Митра, ты…
— Митра? - переспросил я.
Мое внимание скользнуло вслед за этим именем, и я понял, что Гера относится к Митре почти так же хорошо, как ко мне. Почти так же. А Митра…
Митра ее кусал, понял я со смесью ревности и гнева, он делал это два раза. Она тоже укусила его один раз. Больше между ними ничего не произошло, но и этого было более чем достаточно. Свидетельство их интимной задушевности оказалось последним, что я успел разглядеть в блекнущем потоке ее памяти.
Окошко закрылось. А как только оно закрылось, я понял, что безумно хочу укусить ее снова и выяснить, какое место в ее жизни занимает Митра.
Я, конечно, понимал, что этого не следует делать. Было ясно: за вторым укусом появится необходимость в третьем, потом в четвертом - и конца этому не будет… Мне в голову даже пришел термин "кровоголизм" - только не по аналогии с алкоголизмом, а как сумма слов "кровь" и "голый", душевная болезнь, жертвой которой я себя уже ощущал - потребность оголять чужую душу при малейшем подозрении… Поддайся искушению раз, потом два, думал я, и высосешь из любимого существа всю красную жидкость.
Видимо, что-то отразилось на моем лице - Гера покраснела и спросила:
— Что? Что такое ты там увидел?
— Митра тебя кусал? - спросил я.
— Кусал, - ответила она. - Поэтому я его видеть не хочу. И тебя тоже не захочу, если ты еще раз меня укусишь.
— Что, вообще больше ни разу?
— Надо, чтобы мы с тобой могли доверять друг другу, - ответила она. - А если мы будем друг друга кусать, никакого доверия между нами уже не останется.
— Почему?
— Какое может быть доверие, если ты и так все знаешь?
Это было логично.
— Хорошо, - сказал я. - Я и не стал бы первым. Это ведь ты начала.
— Правда, - вздохнула она. - Меня так Локи учил. Говорил, с мужчиной надо быть предельно циничной и безжалостной, даже если сердце велит иначе.
В эту зону ее опыта я тоже не заглянул.
— Локи? - удивился я. - А что он тебе преподавал?
— Искусство боя и любви. Как и тебе.
— Но ведь он… Он же мужчина.
— Когда были занятия по искусству любви, он приходил в женском платье.
Я попробовал представить себе Локи в женском платье и не смог.
— Странно, - сказал я. - Меня он, наоборот, учил, что вампир не должен кусать женщину, к которой он… Ну, испытывает интерес. Чтобы не потерять этого интереса.
Гера поправила волосы.
— Ну как, - спросила она, - не потерял?
— Нет, - ответил я. - Я практически ничего и не видел. Можешь считать, я про тебя по-прежнему ничего не знаю. Просто хотелось, чтобы мы были квиты.
Когда ты меня укусила у музея…
— Ну хватит, - сказала Гера. - Замнем.
— Хорошо. Вот только я одного не понял. Я почему-то не вижу, что у тебя случилось с Иштар. Как так может быть?
— У нее такая власть. То, что происходит между Иштар и тем, кого она кусает, скрыто от всех остальных. Я тоже не могу узнать, о чем ты с ней говорил. Даже Энлиль с Мардуком не могут.
— Мне кажется, что ты напугана. И расстроена.
Гера помрачнела.
— Я ведь уже попросила, не надо об этом. Может, я позже скажу.
— Ладно, - сказал я. - Давай поговорим о чем-нибудь жизнеутверждающем.
Как Локи выглядит в женском платье?
— Замечательно, - ответила Гера. - Он даже сиськи надевал искусственные. По-моему, ему это очень нравилось.
— А что вы проходили в курсе любви?
— Локи рассказывал про статистику.
— Какую еще статистику?
— Тебе правда интересно?
Я кивнул.
— Он говорил так, - Гера провела ладонью по волосам и нахмурилась, - сейчас вспомню… "Отношение среднестатистического мужчины к женщине характеризуется крайней низостью и запредельным цинизмом… Опросы показывают, что, с точки зрения мужской половой морали, существует две категории женщин. "Сукой" называется женщина, которая отказывает мужчине в половом акте. "Блядью" называется женщина, которая соглашается на него.
Мужское отношение к женщине не только цинично, но и крайне иррационально. По господствующему среди мужчин мнению - так считает семьдесят четыре процента опрошенных - большинство молодых женщин попадает в обе категории одновременно, хоть это и невозможно по принципам элементарной логики…" - А какой делался вывод? - спросил я.
— Такой, что с мужчиной надо быть предельно безжалостной. Поскольку ничего другого он не заслуживает.
— А надувная женщина у вас тоже была?
Гера изумленно посмотрела на меня.
— Что-что?
— В смысле, надувной мужик? - внес я коррекцию.
— Нет, - сказала она. - А у вас была надувная женщина?
Я промычал что-то неразборчивое.
— А что вы с ней делали?
Я махнул рукой.
— Красивая хоть?
— Давай сменим тему? - не выдержал я.
Гера пожала плечами.
— Давай. Ты же сам начал.
Мы надолго замолчали.
— Какой-то у нас странный разговор, - сказала Гера грустно. - Все время приходится менять тему, о чем бы мы ни заговорили.
— Мы же вампиры, - ответил я. - Так, наверно, и должно быть.
В этот момент принесли уху.
Ритуал занял несколько минут. Официанты установили на стол вычурную супницу, сменили нетронутые приборы, расставили тарелки, вынули из дымящихся недр сосуда ярко раскрашенную фарфоровую фигурку с румянцем на щеках - я подумал, что это и есть МБХ, но из надписи на груди стало ясно, что это Хиллари Клинтон. Официант торжественно поднес ее нам по очереди на полотенце (примерно с таким видом, как дают клиенту понюхать пробку от дорогого вина) и так же торжественно вернул в супницу. Хиллари пахла рыбой. Видимо, во всем этом был тонкий смысл, но от меня он укрылся.
Когда официанты вышли из кабинета, мы так и остались сидеть на полу.
— Есть будешь? - спросила Гера.
Я отрицательно помотал головой.
— Почему? - спросила она.
— Из-за часов.
— Каких часов?
— Патек Филип, - ответил я. - Долго объяснять. И потом, какое отношение Хиллари Клинтон имеет к евроухе? Она же американка. Это они, по-моему, переборщили.
— А такое сейчас везде в дорогих местах, - сказала Гера. - Какая-то эпидемия. И в "Подъеме Опущенца", и в "IBAN Tsarevitch". В "Марии-Антуанетте" на Тверском был?
— Нет.
— Гильотина у входа. А по залу ходит маркиз де Сад. Предлагает десерты.
В "Эхнатоне" был?
— Тоже нет, - ответил я, чувствуя себя каким-то деревенским Ванькой.
— Там вообще на полном серьезе говорят, что первыми в Москве ввели единобожие. А хозяин почему-то одет Озирисом. Или правильно сказать - раздет Озирисом.
— Озирисом? - переспросил я.
— Да. Хотя не очень понятно, какая связь. Зато четвертого ноября, в День Ивана Сусанина, он у них пять раз воскресал под Глинку. Специально кипарисы завезли и плакальщиц.
— Все национальную идею ищут, - сказал я.
— Ага, - согласилась Гера. - Мучительно нащупывают, и каждый раз в последний момент соскакивает. Больше всего, конечно, поражает эта эклектика.
— А чего поражаться, - сказал я. - Черная жидкость все дороже, вот культура и крепчает. Скажи, а этот Озирис, про которого ты говоришь, случайно не вампир?
— Конечно нет. Это не имя, а просто ролевая функция. Вампир не стал бы держать ресторан.
— А вампира по имени Озирис ты не знаешь?
Гера отрицательно покачала головой.
— Кто это?
Секунду я колебался, говорить или нет - и решил сказать.
— Мне его Иштар велела найти. Когда увидела, что меня интересуют вещи, про которые она ничего не знает.
— Например?
— Например, откуда мир взялся. Или что после смерти будет.
— Тебе правда это интересно? - спросила Гера.
— А тебе нет?
— Нет, - сказала Гера. - Это обычные тупые мужские вопросы. Стандартные фаллические проекции беспокойного и неразвитого ума. Что после смерти будет, я узнаю, когда умру. Зачем мне сейчас про это думать?
— Тоже верно, - согласился я миролюбиво. - Но раз уж сама Иштар Борисовна сказала, надо его найти.
— Спроси Энлиля.
— Озирис его брат, и они в ссоре. Энлиля спрашивать нельзя.
— Хорошо, - сказала Гера, - я узнаю. Если твой Озирис скажет что-нибудь интересное, расскажешь.
— Договорились.
Встав с места, я стал расхаживать по комнате - словно чтобы размять ноги. На самом деле они не затекли, просто я решил подобраться к Гере поближе и старался, чтобы мой маневр выглядел естественно.
Надо признаться, что эти как бы естественные перемещения по комнате перед активной фазой соблазнения всегда давались мне с усилием, которое почти обесценивало все последующее. В эти минуты я вел себя как сексуально озабоченный идиот (которым я, собственно говоря, и был). Но в этот раз я точно знал, что чувствует Гера, и собирался в полной мере воспользоваться подарком судьбы.
Дойдя в очередной раз до окна, я пошел назад к двери, на полпути остановился, повернул под углом девяносто градусов, сделал два чугунных шага в сторону Геры и сел с ней рядом.
— Ты чего? - спросила она.
— Это, - сказал я, - как в анекдоте. Сидит вампир на рельсе, подходит другой вампир и говорит - подвинься.
— А, - сказала Гера и чуть покраснела. - Верно, сидим на рельсах.
Она подтянула к себе еще одну подушку-рельс и поставила ее между нами.
Я понял, что пространственный маневр получился у меня неизящным. Надо было опять заводить разговор.
— Гера, - сказал я, - я знаешь что спросить хотел?
— Что? - спросила она, не поворачивая лица.
— Про язык. Ты его сейчас чувствуешь?
— В каком смысле?
— Ну, раньше, в первые месяц-полтора, я его все время чувствовал. Не только физически, а еще и всем… Мозгом, что ли. Или, извиняюсь за выражение, душой. А сейчас уже нет. Прошло. Вообще никаких ощущений не осталось. Я теперь такой же, как раньше.
— Это только кажется, - сказала Гера. - Мы не такие, как раньше. Просто наша память изменилась вместе с нами, и теперь нам кажется, что мы были такими всегда.
— Как такое может быть? - спросил я.
— Иегова же объяснял, - сказала она. - Мы помним не то, что было на самом деле. Память - это набор химических соединений. С ними могут происходить любые изменения, которые позволяют законы химии. Наешься кислоты - память тоже окислится, и так далее. А язык серьезно меняет нашу внутреннюю химию.
— Это как-то страшновато звучит, - сказал я.
— А чего бояться. Язык плохого нам не сделает. Он вообще минималист.
Это сначала, когда он в новую нору перелазит, он обустраивается, притирается, и так далее. Вот тогда колбасит. А потом привыкаем. Его ведь ничего не волнует, он спит все время, как медведь в берлоге. Он бессмертный, понимаешь? Просыпается только баблос хавать.
— А во время дегустации?
— Для этого ему не надо просыпаться. Что с нами происходит изо дня в день, ему вообще не интересно. Наша жизнь для него как сон. Он его, может быть, не всегда и замечает.
Я задумался. Такое описание вполне отвечало моим ощущениям.
— А ты баблос уже пробовала? - спросил я.
Гера отрицательно покачала головой.
— Нам вместе дадут.
— Когда?
— Не знаю. Насколько я поняла, это будет неожиданностью. Решает Иштар.
Даже Энлиль с Мардуком точно не знают, когда и что. Только примерно.
Каждый раз, когда я узнавал от Геры что-то новое, я испытывал легкий укол ревности.
— Слушай, - сказал я, - я тебе завидую. Мало того, что у тебя машина с шофером, ты все узнаешь на месяц раньше. Как тебе удается?
— Надо быть общительнее, - улыбнулась Гера. - И меньше висеть в шкафу вниз головой.
— Ты что, всем им постоянно звонишь - Мардуку, Митре, Энлилю?
— Нет. Это они мне звонят.
— А чего они тебе звонят? - спросил я подозрительно.
— Знаешь, Рама, когда ты притворяешься чуть туповатым, ты делаешься просто неотразим.
Отчего-то эти слова меня ободрили, и я обнял ее за плечо. Не могу похвастаться, что это движение вышло у меня естественным и непринужденным - но она не сбросила мою ладонь.
— Знаешь, чего я еще не понимаю, - сказал я. - Вот я отучился. "Окончил гламурА и дискурсА", как говорит Бальдр. Прошел инициацию и теперь вроде как полноправный вампир. А что я дальше делать буду? Мне поручат какую-то работу? Типа, свой боевой пост?
— Примерно.
— А что это будет за пост?
Гера повернула ко мне лицо.
— Ты серьезно спрашиваешь? - спросила она.
— Конечно серьезно, - сказал я. - Ведь интересно, что я буду делать в жизни.
— Как что? Будешь сосать баблос. Точнее, его будет сосать язык. А ты будешь обеспечивать процесс. Построишь себе дом недалеко от Энлиля, где все наши живут. И будешь наблюдать за переправой.
Я вспомнил каменные лодки в водопаде возле VIP-землянки Энлиля Маратовича.
— Наблюдать за переправой? И все?
— А что ты хотел? Бороться за свободу человечества?
— Нет, - сказал я, - про это Энлиль Маратович все уже объяснил. Но я предполагал, что все-таки буду чем-то таким заниматься…
— Почему ты должен чем-то таким заниматься? Ты до сих пор думаешь как человек.
Я решил пропустить эту шпильку мимо ушей.
— Что же я, буду просто жить как паразит?
— Так ты и есть паразит, - ответила Гера. - Точнее, даже не сам паразит, а его средство передвижения.
— А ты тогда кто?
Гера вздохнула.
— И я тоже…
Она сказала это безнадежно и тихо. Меня охватила грусть. И еще мне показалось, что после этих слов мы стали с ней близки, как не были раньше никогда. Я притянул ее к себе и поцеловал. Впервые в жизни это вышло у меня естественно, само собой. Она не сопротивлялась. Я почувствовал, что нас разделяет только идиотская рельсообразная подушка, которой она заслонилась, когда я сел рядом. Я отбросил ее в сторону, и Гера оказалась в моих руках.
— Не надо, - попросила она.
Я совершенно точно знал, что она хочет этого не меньше меня. И это придало мне уверенности там, где в другом случае ее могло бы и не хватить. Я повалил ее на подушки.
— Ну правда, не надо, - еле слышно повторила она.
Но меня уже трудно было остановить. Я принялся целовать ее в губы, одновременно расстегивая молнию на ее спине.
— Пожалуйста, не надо, - еще раз прошептала она.
Я заткнул ей рот поцелуем. Целовать ее было упоительно и страшно, как прыгать в темноту. В ней чувствовалось что-то странное, отличавшее ее от всех остальных девчонок - хоть мой опыт в этой области был и не особо богат.
И я чувствовал, что с каждым поцелуем приближаюсь к тайне. Мои руки блуждали по ее телу все увереннее - даже, наверное, уже не блуждали, а блудили, так далеко я зашел. Она, наконец, ответила на мои назойливые ласки - подняв мою ногу, она положила мое колено себе на бедро.
В эту секунду время словно остановилось: я ощутил себя бегуном на стадионе вечности, замершим в моменте торжества. Гонка кончалась, я шел первым. Я завершил последний круг, и прямо впереди была точка ослепительного счастья, от которой меня отделяло всего несколько движений.
А в следующий момент свет в моих глазах померк.
Я никогда раньше не испытывал такой боли.
Какое там, я и не знал, что боль бывает такой - разноцветной, остроугольной и пульсирующей, перетекающей из физического чувства в световые вспышки и обратно.
Она ударила меня коленом. Тщательно выверенным движением - специально подняв перед этим мою ногу, чтобы освободить траекторию для максимально бесчеловечного удара. Мне хотелось одного - свернуться в клубок и исчезнуть навсегда со всех планов бытия и небытия, но это было невозможно именно из-за боли, которая с каждой секундой становилась сильнее. Я заметил, что кричу, и попытался замолчать. Это получилось не до конца - я перешел на мычание.
— Тебе больно? - спросила Гера, наклоняясь надо мной.
Вид у нее был растерянный.
— А-а-а-а, - провыл я, - а-а-а.
— Извини пожалуйста, - сказала она. - Автоматически получилось. Как Локи учил - три раза просишь перестать, а потом бьешь. Мне очень неловко, правда.
— О-о-о…
— Дать тебе чаю? - спросила она. - Только он уже холодный.
— У-а-а-а… Спасибо, чаю не надо.
— Все пройдет, - сказала она. - Я тебя несильно ударила.
— Правда?
— Правда. Есть пять вариантов удара. Это был самый слабый,
"предупреждающий". Он наносится тем мужчинам, с которыми предполагается продолжить отношения. Вреда здоровью не причиняет.
— А ты не перепутала?
— Нет, не бойся. Неужели так больно?
Я понял, что уже могу двигаться, и встал на колени. Но разогнуться было еще трудно.
— Значит, - сказал я, - все-таки собираешься продолжить отношения?
Она виновато потупилась.
— Ну да.
— Это тебя Локи научил?
Она кивнула.
— А где ты так удар поставила? Ты же говоришь, что тренажера у вас не было.
— Не было, - сказала она. - Локи надевал вратарскую раковину. Из хоккейного снаряжения. Я об нее все колени отбила, даже сквозь накладки.
Знаешь какие синяки были.
— И какие там еще удары?
— А почему тебе интересно?
— Так, - сказал я. - Чтобы знать, чего ждать. Когда продолжим отношения.
Она пожала плечами.
— Называются так - "предупреждающий", "останавливающий", "сокрушающий",
"возмездия" и "триумфальный".
— И что это значит?
— По-моему, все из названий понятно, - ответила она. - Предупреждающий - ты знаешь. Останавливающий - это чтобы парализовать, но не убить на месте. Чтобы можно было спокойно уйти. А остальные три - уже серьезней.
— Позволь тебя поблагодарить, - сказал я, - что не отнеслась ко мне серьезно. Буду теперь каждое утро звонить и говорить спасибо. Только если голос будет тонкий, ты не удивляйся.
У Геры на глазах выступили слезы.
— Я же тебе говорила - не приближайся ко мне ближе чем на метр. Где, интересно, в этом городе девушка может чувствовать себя в безопасности?
— Я же тебя укусил, - сказал я. - Я видел, что ты совсем не против…
— Это было до укуса. А после укуса у девочек меняется гормональный баланс. Это физиологическое, ты все равно не поймешь. Типа как доверие ко всем пропадает. Все видится совершенно в ином свете. Очень мрачном. И целоваться совсем не тянет. Поэтому я тебе и сказала - или кусать, или все остальное. Ты думал, я шучу?
Я пожал плечами.
— Ну да.
По ее щекам потекли ручейки слез - сначала по правой, потом по левой тоже.
— Вот и Локи говорил, - сказала она, всхлипывая, - они всегда будут думать, что ты шутишь. Поэтому бей по яйцам со всего размаха и не сомневайся… Гад, довел меня до слез.
— Это я гад? - спросил я с чувством, похожим на интерес.
— Мне мама говорила - если парень доводит тебя до слез, бросай и не жалей. Ей мать то же самое советовала, а она не послушала. И с моим отцом потом всю жизнь мучилась… Но у них это хоть не сразу началось. А ты меня во время первого свидания плакать заставил…
— Я тебе завидую, - сказал я. - У тебя такие советчики - бей по яйцам со всего размаху, бросай и не жалей. А мне вот никто ничего не советует. До всего надо самому доходить.
Гера уткнулась лицом в колени и заплакала. Морщась от боли, я подполз к ней поближе, сел рядом и сказал:
— Ну ладно тебе. Успокойся.
Она тряхнула головой, словно сбрасывая мои слова с ушей, и еще глубже уткнулась головой в колени.
Тут до меня дошел весь абсурд происходящего. Она только что чуть меня не убила, разревелась от жалости к себе, и в результате я превратился в монстра, о приближении которого ее давным-давно предупреждала мамочка. И все звучало так убедительно, что я уже успел ощутить всю тяжесть своей вины. А ведь это, как она совершенно правильно заметила, было наше первое свидание.
Что же будет потом?
Со второй попытки мне удалось подняться на ноги.
— Ладно, - сказал я, - я поеду.
— Доедешь сам? - спросила она, не поднимая глаз.
— Постараюсь.
Я ожидал, что она предложит мне свою машину, но она промолчала.
Дорога до двери была долгой и запоминающейся. Я перемещался короткими шажками, и за время путешествия разглядел детали интерьера, которые раньше укрылись от моего взора. Они, впрочем, были банальны: микроскопические фрески с видами Сардинии и советские партбилеты, прибитые кое-где к стенам мебельными гвоздями.
Дойдя до двери, я обернулся. Гера все так же сидела на подушках, охватив руками колени и спрятав в них лицо.
— Слушай, - сказал я, - знаешь что…
— Что? - спросила она тихо.
— Когда будешь мне следующую стрелку назначать, ты это… Напомни, чтобы я конфету смерти съел.
Она подняла лицо, улыбнулась, и на ее мокрых щеках появились знакомые продолговатые ямочки.
— Конечно, милый, - сказала она. - Обещаю.



ОЗИРИС

Звонок в дверь раздался, когда я доедал завтрак - ровно в десять часов, одновременно с писком часов. Я никого не ждал.
На пороге стоял шофер Геры в своем камуфляже. Вид у него был даже еще более обиженный, чем в прошлый раз. От него сильно пахло мятными пастилками.
— Вам письмо, - сказал он, и протянул мне конверт желтого цвета, без марки и адреса. Такой же точно, в каком Гера когда-то прислала мне свою фотографию. У меня екнуло в груди. Я разорвал конверт прямо на лестнице.
Внутри был лист бумаги, исписанный от руки:

Привет, Рама.

Мне ужасно неприятно, что во время нашей встречи все так получилось. Я хотела позвонить и спросить, все ли у тебя прошло, но подумала, что ты обидишься или примешь это за издевательство. Поэтому я решила сделать тебе подарок. Мне показалось, что тебе тоже хочется машину как у меня. Я поговорила с Энлилем Маратовичем. Он дал мне новую, а эта теперь твоя, вместе с шофером. Его зовут Иван, он одновременно может быть телохранителем.
Поэтому можешь взять его с собой на наше следующее свидание… Ты доволен?
Будешь теперь реальным пацаном на собственной бэхе. Надеюсь, что чуточку подняла тебе настроение. Звони.

Чмоки.

Гера

ЗЫ Я узнала адрес Озириса - через Митру. Иван знает, где это. Если захочешь туда поехать, просто скажи ему.

ЗЫЫ Баблос - уже скоро. Знаю точно.

Я поднял глаза на Ивана.
— А какая теперь машина у Геры?
— "Бентли", - ответил Иван, обдав меня ментоловым облаком. - Какие будут распоряжения?
— Я спущусь через пятнадцать минут, - сказал я. - Пожалуйста, подождите в машине.
Озирис жил в большом дореволюционном доме недалеко от Маяковки. Лифт не работал, и мне пришлось идти пешком на шестой этаж. На лестнице было темно - окна на лестничных площадках были закрыты оргалитовыми щитами.
Такой двери, как в квартиру Озириса, я не видел уже давно. Это был прощальный привет из советской эры (если, конечно, не ретроспективный дизайнерский изыск): из стены торчало не меньше десяти звонков - все старые, под несколькими слоями краски, подписанные грозными фамилиями победившего пролетариата: "Носоглазых", "Куприянов", "Седых", "Саломастов" и так далее.
Фамилия "Носоглазых" была написана размусоленным химическим карандашом, и это отчего-то заставило меня нажать соответствующую кнопку. За дверью продребезжал звонок. Я подождал минуту или две, и позвонил Куприянову.
Сработал тот же самый звонок. Я стал нажимать кнопки по очереди - все они были подключены к одной и той же противно дребезжащей жестянке, на зов который никто не шел. Тогда я постучал в дверь кулаком.
— Иду, - раздался голос в коридоре.
Дверь открылась.
На пороге стоял худой бледный человек с усами подковой, в черной кожаной жилетке поверх грязноватой рубахи навыпуск. Мне сразу померещилось в нем что-то трансильванское, хотя для вампира у него был, пожалуй, слишком изможденный вид. Но я вспомнил, что Озирис толстовец. Возможно, таков был физический эффект опрощения.
— Здравствуйте, Озирис, - сказал я. - Я от Иштар Борисовны.
Усатый мужчина вяло зевнул в ладонь.
— Я не Озирис. Я его помощник. Проходите.
Я заметил на его шее квадратик лейкопластыря с бурым пятном посередине, и все понял.
Квартира Озириса по виду казалась большой запущенной коммуналкой с пятнами аварийного ремонта - следами сварки на батарее, шпаклевкой на потолке, пучком свежих проводов, протянутых вдоль древнего как марксизм плинтуса. Одна комната, самая большая, с открытой дверью, выглядела полностью отремонтированной - пол в ней был выложен свежим паркетом, а стены выкрашены в белый цвет. На двери красным маркером было написано:



МОСКВА КОЛБАСНЯ СТОЛИЦА КРАСНАЯ

Похоже, там и правда был духовный и экономический центр квартиры - оттуда долетала бодрая табачная вонь и решительные мужские голоса, а все остальное пространство было погружено в ветхое оцепенение. Говорили в комнате, кажется, по-молдавски.
Я подошел к двери. В центре комнаты стоял большой обеденный стол, за которым сидело четверо человек с картами в руках. Другой мебели в комнате не было, только на полу лежали какие-то укладки, сумки и спальные мешки. У всех картежников на шеях были куски пластыря, как у открывшего мне дверь молдаванина.
Разговор стих - картежники уставились на меня. Я молча глядел на них.
Наконец самый крупный, быковатого вида, сказал:
— Сверхурочные? Три тарифа или сразу нахуй.
— Сразу нахуй, - вежливо ответил я.
Усатый произнес что-то по-молдавски, и картежники потеряли ко мне интерес. Усатый деликатно тронул меня за локоть.
— Нам не сюда. Нам дальше. Идемте, покажу.
Я пошел за ним по длинному коридору.
— Кто эти люди в комнате?
— Гастарбайтеры, - ответил молдаванин. - Наверно, так правильно назвать. Я тоже гастарбайтер.
Мы остановились в самом конце коридора. Молдаванин постучал в дверь.
— Что такое? - послышался тихий голос.
— Тут к вам пришли.
— Кто?
— Вроде ваши, - сказал молдаванин. - Люди в черном.
— Сколько их?
— Одни, - ответил молдаванин, покосившись на меня.
— Тогда пускай. И скажи пацанам, чтобы курить завязывали. Через час обедаем.
— Понял, шеф.
Молдаванин кивнул на дверь и поплелся назад. На всякий случай я постучал еще раз.
— Открыто, - сказал голос.
Я отворил дверь.
Внутри было полутемно - окна были закрыты шторами. Но я уже научился узнавать место, где живет вампир, по какому-то неуловимому качеству.
Комната напоминала кабинет Брамы - в ней была такая же картотека высотой до потолка, только попроще и подешевле. В стене напротив картотеки была глубокая ниша для кровати (кажется, это называлось альковом - слово я знал, но никогда раньше их не видел). Перед альковом стояло самодельное подобие журнального столика - старый обеденный стол красного дерева с отпиленными до середины ножками. На нем была куча разнообразного хлама - какие-то обрезки ткани, линейки, механическая рухлядь, фрагменты плюшевых игрушек, книги, громадные мобильники эпохи первоначального накопления, блоки питания, чашки и так далее. Самым интересным объектом мне показался прибор, похожий на образец научно-технического творчества душевнобольных - керосиновая лампа с двумя круглыми зеркалами, укрепленными по бокам так, чтобы посылать отражение огонька друг в друга.
Рядом с журнальным столом стояло желтое кожаное кресло.
Я подошел к алькову ближе. Внутри была кровать, накрытая стеганым покрывалом. Над ней висел черный эбонитовый телефон сталинской эпохи, окруженный нимбом карандашных записей. Рядом была кнопка звонка - вроде тех, что я видел на лестнице.
Озирис лежал на боку, заложив стопу одной ноги на колено другой, словно тренируя ноги для позы лотоса. На нем был старый хлопковый халат и большие очки. Его голова и лицо напоминали лысеющий кактус: такой тип растительности можно получить, если сначала постричься наголо, а потом неделю не бриться, отпуская щетину на щеках и голове одновременно. Его кожа была вялой и бледной - мне пришло в голову, что он проводит большую часть времени в темноте. Несколько секунд он равнодушно смотрел на меня, а потом протянул для пожатия кисть руки - мягкую, прохладную и белую. Чтобы пожать ее, мне пришлось сильно наклониться вперед и опереться о захламленный стол.
— Рама, - представился я. - Рама второй.
— Я слышал про тебя. Ты теперь вместо Брамы?
— Наверно, можно сказать и так, - ответил я. - Хотя у меня нет чувства, что я вместо кого-то.
— Присаживайся, - сказал Озирис и кивнул на кресло.
Перед тем как сесть, я внимательно осмотрел пыльный паркет под креслом и даже подвигал кресло по полу. Озирис засмеялся, но ничего не сказал.
Когда я сел, голову Озириса скрыл угол ниши - видны остались только его ноги. Видимо, кресло было установлено в таком месте специально.
— Я от Иштар Борисовны, - сообщил я.
— Как дела у старушки? - благожелательно спросил Озирис.
— Вроде нормально, - ответил я. - Только много пьет.
— Ну да, - сказал Озирис. - Что ей теперь остается…
— В каком смысле?
— Тебя это не касается. Можно узнать причину твоего визита?
— Когда меня представили Иштар Борисовне, - сказал я, - она обратила внимание на то, что я много думаю об абстрактных вопросах. О том, откуда взялся мир. О Боге. И так далее. Я тогда действительно размышлял на эти темы. В общем, Иштар Борисовна велела вас найти, потому что вы хранитель сакрального предания и знаете все ответы…
— Знаю, - подтвердил Озирис, - как не знать.
— Может быть, вы дадите мне что-нибудь почитать? Я имею в виду, что-нибудь сакрально-вампирическое?
Озирис выглянул из алькова (его лицо появлялось передо мной, когда он наклонялся вперед).
— Почитать? - спросил он. - Я бы рад. Но у вампиров нет сакральных текстов. Предание существует только в устной форме.
— А нельзя его услышать?
— Задавай вопросы, - сказал Озирис.
— Кто такая Иштар?
— Вампиры верят, что это великая богиня, сосланная на эту планету в древние времена. Иштар - это одно из ее имен. Другое ее имя - Великая Мышь.
— За что ее сослали?
— Иштар совершила преступление, природу и смысл которого мы никогда не сумеем понять.
— Иштар Борисовна? - удивился я. - Преступление? Когда я с ней общался, мне…
— Ты общался не с Великой Мышью, - перебил Озирис. - Ты общался с ее сменной головой.
— А что, есть разница?
— Конечно. У Иштар два мозга, спинной и головной. Ее верховная личность связана со спинным мозгом, который не знает слов, поэтому общаться с верховной личностью затруднительно. Вернее, вампиры общаются с ней, когда принимают баблос. Но это очень своеобразное общение…
— Хорошо, - сказал я. - Допустим. А почему для ссылки выбрали нашу планету?
— Ее не выбрали. Она изначально была создана для того, чтобы стать тюрьмой.
— Я не понял, - сказал я. - Где-то на Земле была построена тюрьма, в которой заперли великую богиню?
— У этой тюрьмы нет адреса.
— Вообще-то по логике вещей, - заметил я, - адрес тюрьмы там, где находится тело Иштар.
— Ты не понял, - ответил Озирис. - Тело Иштар - это тоже составная часть тюрьмы. Тюрьма не где-то, она везде. Она устроена так, что если ты начинаешь глядеть на стену своей камеры в лупу, ты попадаешь в новую камеру.
Ты можешь поднять пылинку с пола новой камеры, увеличить ее под микроскопом, и увидеть следующую камеру, и так много-много раз. Это дурная бесконечность, организованная по принципу калейдоскопа. Даже иллюзии здесь устроены так, что любой их элемент сам распадается на неограниченное число иллюзий. Сон, который тебе снится, каждую секунду превращается во что-то другое.
— Весь мир и есть такая тюрьма?
— Да, - сказал Озирис. - И построена она, что называется, на совесть, вплоть до мельчайших деталей. Вот, например, звезды. Люди в древности верили, что это украшения на сферах вокруг земли. В сущности, так и есть - их главная функция быть золотыми точками в небе. Но одновременно можно полететь к любой из этих точек на ракете, и через много миллионов лет оказаться у огромного огненного шара. Можно спуститься на планету, которая вращается вокруг этого шара, поднять с ее поверхности кусок какого-нибудь минерала и выяснить его химический состав. Всем этим орнаментам нет конца.
Но в таких путешествиях нет смысла. Это просто экскурсии по казематам, которые никогда не станут побегом.
— Секундочку, - сказал я. - Допустим, наша планета была создана для того, чтобы стать тюрьмой, а звезды - просто золотые точки в небе. Но ведь вселенная со звездами существовала задолго до появления нашей планеты. Разве не так?
— Ты не представляешь, насколько хитро устроена тюрьма. Здесь полно следов прошлого. Только этого прошлого на самом деле не было.
— Это как?
— А так. Создание мира включает изготовление фальшивой, но абсолютно достоверной панорамы минувшего. Но вся эта бесконечная перспектива в пространстве и времени - просто театральная декорация. Кстати сказать, это уже поняли астрономы и физики. Они говорят, что если пустить в небо луч света, через много лет он прилетит с другой стороны космоса… Вселенная замкнута. Подумай сам, даже свет не может вылететь из этого мира. Надо ли доказывать, что мы в тюрьме?
— Может быть, свет не может вырваться из этого мира, - сказал я, - но ведь мысль может? Ведь вы сами говорите, что астрономы и физики сумели найти границы пространства и времени.
— Да, - ответил Озирис, - сумели… Но что это значит, не понимает ни один астроном или физик, поскольку такие вещи не видны человеческому уму, а только следуют из разных формул. Это все тот же дурной калейдоскоп, про который я говорил - только применительно к формулам, теориям и смыслам.
Побочный продукт ума "Б", жмых, возникающий при производстве баблоса.
Озирис произносил "жмых" как "змых". Я не был уверен, что точно знаю смысл этого слова - кажется, так назывались отходы масличных растений после выжимки масла. Это был сельскохозяйственный термин. Наверно, Озирис почерпнул его у своих молдаван.
— Подождите-ка, - сказал я, - вы всерьез хотите сказать, что знание человека об устройстве вселенной - это жмых?
Озирис высунулся из своей ниши и посмотрел на меня, как на идиота.
— Я не то чтобы сильно хочу что-то сказать, - ответил он, - но так и есть. Подумай сам, откуда взялась вселенная?
— То есть как откуда?
— Раньше у людей над головой была сфера с золотыми точками. Как она стала вселенной? С чего все началось?
Я задумался.
— Ну как… Люди стали изучать небо, смотреть на него в подзорную трубу…
— Вот именно. А зачем?
Я пожал плечами.
— Я тебе напомню, - сказал Озирис. - Великие открытия в области астрономии - Галилея, Гершеля и так далее - были сделаны в надежде разбогатеть. Галилей хотел продать подзорную трубу правительству Венеции, Гершель старался развести на деньги короля Георга. Вот оттуда эти звезды и галактики к нам и приплыли. Причем обрати внимание - баблос кончается мгновенно, а жмых остается навсегда. Это как в стойбище охотников на мамонта: мясо съедают сразу, но за годы накапливается огромное количество ребер и бивней, из которых начинают строить жилища. Именно из-за этих ребер и бивней мы сегодня живем не на круглом острове во всемирном океане, как когда-то учила церковь, а висим в расширяющейся пустоте, которая, по некоторым сведениям, уже начинает сужаться.
— И микромир тоже жмых? - спросил я.
— Ну да. Только не думай, что жмых - это нечто низменное. Я имею в виду исключительно происхождение этих феноменов. Их, так сказать, генеалогию.
— Давайте с самого начала по-порядку, - сказал я. - А то мы как-то быстро скачем. Вот вы говорите, что Великую Мышь сослали на Землю. А откуда сослали? И кто сослал?
— Это и есть самое интересное, - ответил Озирис. - Наказание Иштар заключалось в том, что она забыла, кто она и откуда. Изначально она даже не знала, что ее сослали - она думала, будто сама создала этот мир, просто забыла, когда и как. Затем у нее появились в этом сомнения, и она создала нас, вампиров. Сначала у нас были тела - мы выглядели, как огромные летучие мыши. А потом, когда с климатом стали происходить катастрофические перемены, мы эволюционировали в языки, которые стали вселяться в живых существ, лучше приспособленных к новым условиям.
— Зачем Иштар создала вампиров?
— Вампиры с самого начала были избранными существами, которые помогали Великой Мыши. Нечто вроде ее проекций. Они должны были найти смысл творения и объяснить Великой Мыши, зачем она создала мир. Но это им не удалось.
— Да, - сказал я. - Понимаю.
— Тогда вампиры решили хотя бы комфортабельно обустроиться в этом мире, и вывели людей, создав ум "Б". Ты знаешь, как он работает?
Я отрицательно помотал головой. Озирис усмехнулся.
— На самом деле знаешь. Это все знают. Но не все знают, что они это знают. "Вначале было слово, и слово было у Бога, и слово было Бог… Все через Него начало быть, и без Него ничего не начало быть, что начало быть…" Ты понимаешь, о чем это?
— Я понимаю, что значит "и дух божий носился над водою", - сказал я. - Энлиль Маратович показал. А про это мы не говорили.
— Эти слова объясняют принцип работы ума "Б". Ключевая фраза здесь "и слово было у Бога, и слово было Бог". Она означает, что ум "Б" состоит из двух отражающих друг друга зеркал.
— Что это за зеркала?
— Первое зеркало - это ум "А". Он одинаков во всех живых существах. В нем отражается мир. А второе зеркало - это слово.
— Какое слово?
— Любое, - ответил Озирис. - В каждый момент перед умом "А" может находиться только одно слово, но они меняются с очень высокой скоростью.
Быстрее, чем стреляет авиационная пушка. Ум "А", с другой стороны, всегда абсолютно неподвижен.
— А почему там именно слова? - спросил я. - Я, например, практически не думаю словами. Я чаще всего думаю картинками. Образами.
— Любая из твоих картинок тоже сделана из слов, как дом сделан из кирпичей. Просто кирпичи не всегда видны за штукатуркой.
— А как слово может быть зеркалом? Что в нем отражается?
— То, что оно обозначает. Когда ты ставишь слово перед умом "А", слово отражается в уме, а ум отражается в слове, и возникает бесконечный коридор - ум "Б". В этом бесконечном коридоре появляется не только весь мир, но и тот, кто его видит. Другими словами, в уме "Б" идет непрерывная реакция наподобие распада атома, только на гораздо более фундаментальном уровне. Происходит расщепление абсолюта на субъект и объект с выделением баблоса в виде агрегата "М-5". По сути мы, вампиры, сосем не красную жидкость, а абсолют.
Но большинство не в силах этого постичь.
— Расщепление абсолюта, - повторил я. - Это что, такая метафора, или это настоящая реакция?
— Это мать всех реакций. Подумай сам. Слово может существовать только как объект ума. А объекту всегда необходим воспринимающий его субъект. Они существуют только парой - появление объекта ведет к появлению субъекта, и наоборот. Чтобы появилась купюра в сто долларов, должен появиться и тот, кто на нее смотрит. Это как лифт и противовес. Поэтому при производстве баблоса в зеркалах денежной сиськи неизбежно наводится иллюзия личности, которая этот баблос производит. А отсюда до "Войны и Мира" уже рукой подать.
— Вы бы попроще, - попросил я. - Где находятся эти зеркала? В сознании?
— Да. Но система из двух зеркал не висит там постоянно, а заново возникает при каждой мысли. Ум "Б" сделан из слов, и если для чего-то нет слова, то для ума "Б" этого не существует. Поэтому в начале всего, что знают люди, всегда находится слово. Именно слова создают предметы, а не наоборот.
— А что, для животных нет предметов?
— Конечно нет, - ответил Озирис. - Кошке не придет в голову выделять из того, что вокруг нее, например, кирпич. До тех пор, пока кирпич в нее не бросят. Но и тогда это будет не кирпич, а просто "мяу!" Понимаешь?
— Допустим.
— Хорошо, - сказал Озирис. - Теперь можно объяснить, что за непредвиденный эффект возник в уме "Б". Этот ум оказался отражением нашей вселенной. Но это только полбеды. Вселенная, в которой мы очутились после этого великого эксперимента, тоже стала отражением ума "Б". И с тех пор никто не может отделить одно от другого, потому что теперь это одно и то же.
Нельзя сказать: вот ум, а вот вселенная. Все сделано из слов.
— А почему ум "Б" - это модель вселенной?
— Любые два зеркала, стоящие напротив друг друга, создают дурную бесконечность. Это и есть наш мир. Халдеи носят на поясе двустороннее зеркало, которое символизирует этот механизм.
Я с сомнением посмотрел на керосиновую лампу с двумя зеркалами, стоящую на столе. Она никак не тянула на модель вселенной. Мне пришло в голову, что это устройство может сойти в лучшем случае за первый российский лазер, сконструированный самородком Кулибиным в Самаре в 1883 году. Но тут же я понял, что с таким пиаром этот прибор действительно станет моделью вселенной, где я родился. Озирис был прав.
— Точно так же, как Великая Мышь, - продолжал Озирис, - человек встал перед вопросом - кто он и за что сюда сослан. Люди начали искать смысл жизни. И, что самое замечательное, они стали делать это, не отвлекаясь от основной функции, ради которой их вывели. Скажем прямо, человечество не нашло смысла творения, который устроил бы Великую Мышь. Но зато оно пришло к выводу о существовании Бога. Это открытие стало еще одним непредвиденным эффектом работы ума "Б".
— Бога можно как-нибудь ощутить?
— Он недоступен уму и чувствам. Во всяком случае, человеческим. Но некоторые вампиры верят, что мы приближаемся к нему во время приема баблоса.
Поэтому раньше говорили, что баблос делает нас богами.
Он посмотрел на часы.
— Но лучше один раз попробовать, чем сто раз услышать.



КРАСНАЯ ЦЕРЕМОНИЯ

Три следующих дня моей жизни бесследно исчезли в хамлете - канули в серую мглу, как справедливо заметил граф Дракула. А утром на четвертый день позвонил Энлиль Маратович.
— Ну вот, Рама, - сказал он, - поздравляю.
— А что случилось? - спросил я.
— Сегодня красная церемония. Тебе дадут попробовать баблос. Важный день в твоей жизни.
Я молчал.
— За тобой должен был заехать Митра, - продолжал Энилиль Маратович, - но его не могут найти. Я бы и сам за тобой съездил, но занят. Можешь приехать на дачу к Ваалу?
— Куда?
— К Ваалу Петровичу. Это мой сосед. Твой шофер знает.
— Наверно могу, - ответил я. - Если шофер знает. А когда там надо быть?
— Поезжай не спеша. Без тебя не начнут. Гера тоже там будет.
— А как одеться?
— Как угодно. Только ничего не ешь. Баблос принимают на голодный желудок. Ну все, жму.
Через двадцать минут я был в машине.
— Ваал Петрович? - спросил Иван. - Знаю. "Сосновка-38". Торопимся?
— Да, - ответил я. - Очень важное дело.
Я так нервничал, что впал в транс. Шоссе, по которому мы ехали, казалось мне рекой, которая несет меня к пропасти. В голове была полная сумятица. Я не знал, чего мне хочется больше - как можно быстрее оказаться у Ваала Петровича, или, наоборот, поехать в Домодедово, купить билет и улетучиться в какую-нибудь страну, куда не нужна виза. Впрочем, улетучиться я не мог, потому что не взял с собой документов.
Машин было мало, и мы добрались до места назначения быстро, как редко бывает в Москве. Проехав через похожий на блок-пост КПП, Иван затормозил на пустой парковке возле дома.
Дом Ваала Петровича напоминал нечто среднее между зародышем Ленинской библиотеки и недоношенной Рейхсканцелярией. Само здание было не так уж велико, но широкие лестницы и ряды квадратных колонн из темно-желтого камня делали его монументальным и величественным. Это было подходящее место для инициации. Или какой-нибудь зловещей магической процедуры.
— Вон ее новая, - сказал Иван.
— Что - "ее новая"?
— Машина Геры Валентиновны. Которая "Бентли".
Я посмотрел по сторонам, но ничего не увидел.
— Где?
— Да вон под деревом.
Иван ткнул пальцем в сторону кустов, росших по краю парковки, и я заметил большую зеленую машину, в которой было нечто от буржуазного комода, принявшего вызов времени. Комод стоял в траве далеко за краем асфальтовой площадки, и был наполовину скрыт кустами, поэтому я не разглядел его сразу.
— Посигналить? - спросил Иван.
— Не надо, - ответил я. - Пойду посмотрю.
Задняя дверь машины была приоткрыта. Я заметил за ней какое-то движение, а потом услышал смех. Мне показалось, что смеется Гера. У меня появилось нехорошее предчувствие. Я пошел быстрее, и в этот момент сзади раздался автомобильный гудок. Иван все-таки нажал на сигнал.
В салоне появилась голова Геры. Рядом мелькнула еще одна, мужская, которой я не узнал.
— Гера, - крикнул я, - привет!
Но дверь салона, вместо того, чтобы раскрыться до конца, вдруг захлопнулась. Происходило что-то непонятное. Я застыл на месте, глядя, как ветер треплет привязанную к дверной ручке георгиевскую ленточку. Было непонятно, куда идти - вперед или назад. Я уже склонялся к тому, чтобы повернуть назад, когда дверь распахнулась, и из машины вылез Митра.
Вид у него был растрепанный (волосы всклокочены, желтая бабочка съехала вниз) и крайне недружелюбный - такого выражения лица я никогда у него раньше не видел. Мне показалось, что он готов меня ударить.
— Шпионим? - спросил он.
— Нет, - сказал я, - я просто… Увидел машину.
— Мне кажется, если машина стоит в таком месте, дураку понятно, что подходить к ней не надо.
— Дураку может и понятно, - ответил я, - но я ведь не дурак. И потом, это не твоя машина.
Из машины вылезла Гера. Она кивнула мне, виновато улыбнулась и пожала плечами.
— Рама, - сказал Митра, - если тебя мучает, ну… Как это сказать, одиночество… Давай я пришлю тебе препараты, которые остались от Брамы.
Тебе на год хватит. Решишь свои проблемы, не мучая окружающих.
Гера дернула его за рукав.
— Перестань.
Я понял, что Митра сознательно пытается меня оскорбить, и это почему-то меня поразило - вместо того, чтобы разозлиться, я растерялся. Наверно, я выглядел глупо. Выручил автомобильный гудок, раздавшийся за моей спиной - Иван просигналил еще раз.
— Шеф, - крикнул он, - тут спрашивают!
Я повернулся и пошел на парковку.
Возле моей машины стоял незнакомый человек в черной паре - низенький, полный, с подкрученными усами, похожий на пожилого мушкетера.
— Ваал Петрович, - представился он и пожал мне руку. - А вас вроде должно быть двое? Где Гера?
— Сейчас подойдет.
— Чего такой бледный? - спросил Ваал Петрович. - Боишься?
— Нет, - ответил я.
— Не бойся, - сказал Ваал Петрович. - Во время красной церемонии уже много лет не случается неожиданностей. У нас отличное оборудование… Ага, вы и есть Гера? Очень приятно.
Гера была одна - Митра остался возле машины.
— Ну что, друзья, - сказал Ваал Петрович, - прошу за мной.
Он повернулся и зашагал к своей рейхсканцелярии. Мы пошли следом. Гера избегала смотреть в мою сторону.
— Что происходит? - спросил я.
— Ничего, - сказала она. - Ради Бога, давай сейчас не будем, ладно?
Хоть этот день не надо портить.
— Ты больше не хочешь меня видеть?
— Я к тебе хорошо отношусь, - сказала она. - Если хочешь знать, гораздо лучше, чем к Митре. Честно слово. Только не говори ему, ладно?
— Ладно, - согласился я. - Скажи, а ему ты тоже по яйцам дала? Или это только мне - из-за хорошего отношения?
— Я не хочу обсуждать эту тему.
— Если ты так хорошо относишься ко мне, почему ты проводишь время с Митрой?
— Сейчас у меня такой период в жизни. Рядом должен быть он. Ты не поймешь. Или поймешь неправильно.
— Куда уж мне, - ответил я. - А будет другой период? Когда рядом буду я?
— Возможно.
— Какая-то мыльная опера, - сказал я. - Честное слово. Я даже не верю, что ты мне это говоришь.
— Потом тебе все станет ясно. И давай на этом закончим.
Изнутри обиталище Ваала Петровича совершенно не соответствовало своему тоталитарно-нордическому экстерьеру. Прихожая была обставлена в духе ранней олигархической эклектики - с рыцарем-меченосцем, помещенном между немецкой музыкальной шкатулкой и мариной Айвазовского. От дачи какого-нибудь вороватого бухгалтера интерьер отличался только тем, что рыцарский доспех и Айвазовский были подлинными.
Мы прошли по коридору и остановились у высокой двустворчатой двери.
Ваал Петрович повернулся к нам с Герой.
— Перед тем, как мы войдем внутрь, - сказал он, - нам надо познакомиться поближе.
Шагнув ко мне, он приблизил свое лицо к моему и клюнул подбородком, словно его клонило в сон. Я вынул из кармана платок, чтобы промокнуть шею.
Но укус был высокопрофессиональным - на платке не осталось следа.
Ваал Петрович прикрыл глаза и зачмокал губами. Так продолжалось около минуты. Мне стало неловко - и захотелось укусить его самому, чтобы понять, на что именно он столько времени смотрит. Наконец, он открыл глаза и насмешливо поглядел на меня.
— Собрался в толстовцы?
— Что вы имеете в виду?
— Озириса. Планируешь вступить в его секту?
— Пока нет, - ответил я с достоинством. - Просто, э-э-э, расширяю круг знакомств. Энлилю Маратовичу не говорите только. Зачем старика расстраивать.
— Не скажу, не бойся, - ответил Ваал Петрович. - Ничего, Рама. Дадим тебе баблос, и не надо будет ходить ни к каким сектантам.
Я пожал плечами. Ваал Петрович шагнул к Гере, наклонился к ее уху и кивнул, словно отвечая на какой-то ее тихий вопрос. Раньше я не видел, чтобы вампир кусал двоих подряд за такой короткий срок - но Ваал Петрович, видимо, был опытным специалистом. Издав несколько чмокающих звуков, он сказал:
— Приятно познакомиться с такой целеустремленной особой.
С Герой он держал себя гораздо галантней. Да и времени на нее потратил меньше.
— Почему-то все мои знакомства в последнее время сводятся к одному и тому же, - пробормотала Гера.
— Ничего личного, - ответил Ваал Петрович. - Эти укусы носят служебный характер. Мне надо знать, как правильно вести инструктаж, а для этого следует четко представлять себе ваш внутренний мир, друзья мои. Итак, прошу…
И он распахнул двери.
За ними оказался ярко освещенный круглый зал. В нем преобладали два цвета - золото и голубой. В голубой были выкрашены стены, а золото блестело на пилястрах, лепнине плафона и рамах картин. Сами картины были малоинтересны и походили своим успокаивающим однообразием на обои - романтические руины, конные аристократы на охоте, галантные лесные рандеву.
Роспись потолка изображала небо с облаками, в центре которого сверкало золотом огромное выпуклое солнце, подсвеченное скрытыми лампами. У солнца были глаза, улыбающийся рот и уши; оно было немного похоже на Хрущева, затаившегося на потолке. Его довольное круглое лицо отражалась в паркете.
Ослепленный этим великолепием, я замешкался в дверях. Гера тоже остановилась.
— Входите, - повторил Ваал Петрович. - У нас не так много времени.
Мы вошли в зал. В нем не было обстановки, если не считать пяти больших кресел, полукругом стоящих у камина в стене. Кресла были какого-то высокотехнологичного военно-медицинского вида, с сервоприводами, держателями, полушлемами и множеством сложных сочленений. Рядом был плоский пульт управления, поднятый над полом на стальной ножке. В камине горел огонь, что показалось мне странным, поскольку работал кондиционер. У огня хлопотали два халдея в золотых масках.
— Интересно, - сказал я, - здесь у вас совсем как у Энлиля Маратовича.
У него тоже круглый зал, тоже камин в стене и кресла. Только там, конечно, все скромнее.
— Ничего удивительного, - сказал Ваал Петрович. - Все помещения, служащие одной функции, имеют между собой нечто общее. Как все скрипки имеют одинаковую форму. Присаживайтесь.
Он жестом велел халдеям удалиться. Один из них задержался, чтобы насыпать в камин углей из бумажного пакета с надписью "BBQ Charcoal".
— Во время красной церемонии, - пояснил Ваал Петрович, - принято жечь ассигнации. Это не имеет никакого практического смысла, просто одна из наших национальных традиций, отраженных в фольклоре. Мы не стеснены в средствах.
Но жечь все-таки предпочитаем старые купюры с Гознака - из уважения к человеческому труду…
Он поглядел на часы.
— А сейчас мне надо переодеться. Пожалуйста, ничего пока не трогайте.
Согрев нас ободряющей улыбкой, Ваал Петрович вышел вслед за халдеями.
— Странные кресла, - сказала Гера. - Как зубоврачебные.
Я посмотрел на них внимательнее. Мне они показались больше похожими на декорацию для съемок космической одиссеи.
— Да, странные, - согласился я. - Особенно этот нагрудник.
На каждом кресле было приспособление, как в фильмах про звездную пехоту - такие штуки опускались на грудь космонавтам, чтобы удерживать их на месте при посадке и взлете.
— Это для того, чтобы мы не свалились на пол, если начнем биться в конвульсиях, - предположил я.
— Наверно, - согласилась Гера.
— Тебе не страшно?
Она отрицательно помотала головой.
— Митра сказал, это очень приятное переживание. Сначала будет чуть больно, а потом…
— Ты можешь больше не говорить мне про Митру? - сказал я. - Пожалуйста.
— Хорошо, - ответила Гера. - Тогда давай помолчим.
До возвращения Ваала Петровича мы больше не разговаривали - я с преувеличенным интересом разглядывал картины на стенах, а она сидела на краю кресла, глядя в пол.
Когда Ваал Петрович вошел в зал, я не узнал его. Он успел переодеться в длинную робу из темно-красного шелка, а в руке держал инкассаторский саквояж. Я вспомнил, где видел такую же робу.
— Ваал Петрович, вы были в кабинете у Энлиля Маратовича?
Ваал Петрович подошел к камину и положил саквояж на пол возле решетки.
— Неоднократно, - ответил он.
— Там картина на стене, - продолжал я. - Какие-то странные люди в цилиндрах сидят у огня. Привязанные к креслам. А во рту у них что-то вроде кляпов. И рядом еще один человек в красной робе, вот прямо как на вас. Это и есть красная церемония?
— Да, - сказал Ваал Петрович. - Точнее, так она выглядела лет двести назад. Тогда она была сопряжена с серьезным риском для здоровья. Но сейчас это совершенно безопасная процедура.
— А как они глотали баблос? - спросил я. - Я имею в виду те, кто на картине. У них же во рту кляпы.
— Это не кляпы, - ответил Ваал Петрович, подходя к пульту управления. - Это специальные приспособления, на которые крепилась капсула с баблосом, сделанная из рыбьего пузыря. Одновременно они защищали от травм язык и губы.
Сейчас мы пользуемся совсем другой технологией.
Он нажал кнопку на пульте, и нагрудники с жужжанием поднялись над креслами.
— Можете садиться.
Я сел в крайнее кресло. Гера устроилась через два кресла от меня.
— Приступим, - сказал я. - Мы готовы.
Ваал Петрович посмотрел на меня с неодобрением.
— А вот легкомыслия не люблю. Откуда ты знаешь, готовы вы или нет, если тебе даже не известно, что сейчас произойдет?
Я пожал плечами.
— Тогда объясните.
— Слушайте очень внимательно, - сказал Ваал Петрович. - Поскольку я знаю, какой ерундой забиты ваши головы, хочу сразу сказать, что опыт, который вы сейчас переживете, будет для вас неожиданным. Это не то, что вы предполагаете. Чтобы понять, что произойдет на самом деле, следует с самого начала усвоить одну довольно обидную для самолюбия вещь. Баблос сосем не мы.
Его сосет язык.
— Разве мы не одно целое? - спросила Гера.
— До определенной границы. Она проходит именно здесь.
— Но ведь мы что-то ощутим, верно?
— О да, - ответил Ваал Петрович. - И в избытке. Но это будет совсем не то, что испытывает язык.
— А что испытывает язык? - спросил я.
— Я не знаю, - ответил Ваал Петрович. - Этого никто не знает.
Такого я не ожидал.
— Как же это? - спросил я растеряно.
Ваал Петрович расхохотался.
— Помнишь картину, которая висит у тебя в кабинете? - спросил он. - Где картотека? Наполеон на лошади?
— Если честно, - сказал я, - меня уже давным-давно замучило это постоянное сравнение вампира с лошадью.
— Последний раз, клянусь. Как ты полагаешь, лошадь знает, что думает Наполеон?
— Думаю, что нет.
— И я так думаю. Но когда Наполеон скачет по полю перед своей армией, он и лошадь кажутся одним существом. В некотором роде они им и являются… И когда Наполеон треплет свою верную лошадь рукой по шее…
— Можете не продолжать, - сказал я. - Непонятно, зачем вообще объяснять что-то лошади. Наполеон бы этого точно не стал делать.
— Рама, я понимаю твои чувства, - ответил Ваал Петрович. - Но жизнь гораздо проще, чем принято думать. В ней есть две дороги. Если человеку повезет, невероятно повезет - вот как повезло тебе и Гере - он может стать лошадью, которая везет Наполеона. А еще он можешь стать лошадью, которая всю жизнь вывозит неизвестно чей мусор.
— Хватит коневодства, - сказала Гера. - Давайте о деле.
— С удовольствием, - ответил Ваал Петрович. - Итак, красная церемония состоит из двух частей. Сначала язык сосет баблос. Это высшее таинство, которое есть в мире вампиров. Но, как я уже говорил, происходит оно не с нами, и мы мало знаем про его суть. В это время ваши переживания будут весьма разнообразными, но довольно неприятными. Даже болезненными. Придется потерпеть. Это понятно?
Я кивнул - Затем боль проходит и наступает вторая часть опыта, - продолжал Ваал Петрович. - Если говорить о физиологической стороне, происходит следующее: насосавшись баблоса, язык выбрасывает прямо в мозг вампира дозу допамена, сильнейшего нейротрансмиттера, который компенсирует все неприятные переживания, связанные с первой частью опыта.
— А зачем их надо компенсировать? - спросил я. - Ведь боль уже прошла.
— Верно, - сказа Ваал Петрович. - Но о ней остались неприятные воспоминания. А нейротрансмиттер, выделяемый языком, настолько силен, что меняет содержание памяти. Вернее, не само содержание, а, так сказать, связанный с ним эмоциональный баланс. И окончательное впечатление, которое остается у вампира от красной церемонии, является крайне позитивным.
Настолько позитивным, что у многих возникает психологическая зависимость от баблоса, которую мы называем жаждой. Это, конечно, парадоксальное чувство, потому что сам по себе прием баблоса довольно болезненная процедура.
— Что такое "нейротрансмиттер"? - спросил я.
— В нашем случае - агент, который вызывает в мозгу последовательность электрохимических процессов, субъективно переживаемых как счастье. У обычного человека за похожие процессы отвечает допамин. Его химическое название - 3,4-дигидроксифенилэтиламин. Допамен - весьма близкое вещество, если смотреть по формуле - справа в молекуле та же двуокись азота, только другие цифры по углероду и водороду. Название с химической точки зрения неточное. Его придумали в шестидесятые, в шутку: "dope amen", "наркотик" и "аминь". Пишется почти как "dopamine". Вампиры тогда интенсивно изучали химию своего мозга. Но потом работы были свернуты. А вот название прижилось.
— А почему были свернуты работы? - спросил я.
— Великая Мышь испугалась, что вампиры научатся сами синтезировать баблос. Тогда мог нарушиться вековой порядок. Если тебе интересно, можно углубиться в тему. Написать формулу допамена?
Я отрицательно помотал головой.
— Допамен близок к допамину по механизму действия, - продолжал Ваал Петрович, - но значительно превосходит его по силе, примерно как крэк превосходит кокаин. Он впрыскивается языком прямо в мозг и мгновенно создает свои собственные нейронные цепи, отличающиеся от стандартных контуров человеческого счастья. Поэтому можно совершенно научно сказать, что в течение нескольких минут после приема баблоса вампир испытывает нечеловеческое счастье.
— Нечеловеческое счастье, - мечтательно повторил я.
— Но это не то, что ты себе представляешь, - сказал Ваал Петрович. - Лучше не иметь никаких ожиданий. Тогда не придется разочаровываться… Ну, с объяснениями вроде все. Можно начинать.
Мы с Герой переглянулись.
— Поднимите ноги и разведите руки в стороны, - велел Ваал Петрович.
Я осторожно принял требуемую позу, положив ноги на выдвинувшуюся из под кресла подставку. Кресло было очень удобным - тело в нем практически не ощущалось.
Ваал Петрович нажал кнопку, и нагрудник опустился, мягко нажав на мою грудь. Ваал Петрович пристегнул к креслу мои руки и ноги фиксаторами, похожими на кандалы из толстого пластика. Потом он проделал то же самое с Герой.
— Подбородок вверх…
Когда я выполнил команду, он надвинул на мой затылок что-то вроде мотоциклетного шлема. Теперь я мог шевелить только пальцами.
— Во время церемонии, - сказал Ваал Петрович, - может показаться, что тело перемещается в пространстве. Это иллюзия. Вы все время остаетесь на том же самом месте. Помните об этом и ничего не бойтесь.
— А зачем тогда вы меня пристегиваете? - спросил я.
— Затем, - ответил Ваал Петрович, - что эта иллюзия крайне сильна, и тело начинает совершать неконтролируемые движения, чтобы скомпенсировать воображаемые перемещения в пространстве. В результате можно получить серьезную травму. Такое раньше бывало весьма часто… Ну-с, готово.
Кто-нибудь желает спросить что-то еще?
— Нет, - ответил я.
— Учтите, - сказал Ваал Петрович, - после начала процедуры дороги назад не будет. Можно только дотерпеть до конца. Так что не пытайтесь снять фиксаторы или встать из кресел. Все равно не выйдет. Понятно?
— Понятно, - отозвалась Гера.
Ваал Петрович еще раз внимательно осмотрел меня и Геру - и, видимо, остался доволен результатом.
— Ну что, вперед? - спросил он.
— В темноту, назад и вниз, - сказал я.
— Удачи.
Ваал Петрович отошел за кресло, пропав из моего поля зрения. Я услышал тихое жужжание. Откуда-то справа из шлема выдвинулась маленькая прозрачная трубочка и остановилась прямо над моим ртом. Одновременно на мои щеки с двух сторон надавили валики из мягкой резины. Мой рот открылся, и в ту же секунду с края трубочки сорвалась ярко-малиновая капля и упала мне в рот.
Она упала мне точно на язык, и я рефлекторным движением прижал ее к десне. Жидкость была густой и вязкой, остро-сладкой на вкус - словно кто-то смешал сироп и яблочный уксус. Мне показалось, что она мгновенно впиталась в десну, как если бы там открылся крохотный рот, который втянул ее в себя.
У меня закружилась голова. Головокружение нарастало несколько секунд и кончилось полной пространственной дезориентацией - я даже порадовался, что мое тело надежно закреплено и не может упасть. А потом кресло поехало вверх.
Это было очень странно. Я продолжал видеть все вокруг - Геру, камин, стены, солнце на потолке, Ваала Петровича в темно-красной мантии. И вместе с тем у меня было четкое ощущение, что кресло с моим телом поднимается. Причем с такой скоростью, что я чувствовал перегрузку - как космонавт в стартующей ракете.
Перегрузка нарастала, пока не сделалась такой сильной, что мне стало трудно дышать. Я испугался, что сейчас задохнусь и попытался сказать об этом Ваалу Петровичу. Но рот не подчинялся мне. Я мог только шевелить пальцами.
Постепенно дышать стало легче. Я чувствовал, что двигаюсь все медленнее и медленнее - словно приближаюсь к невидимой вершине. Стало ясно, что я вот-вот ее перевалю, и тогда…
Я успел только сжать пальцы в кулаки, и мое тело ухнуло в веселую и жуткую невесомость. Я ощутил холодную щекотку под ложечкой, и со страшной скоростью понесся вниз - все так же сидя на месте в неподвижном кресле.
— Закрой глаза, - сказал Ваал Петрович.
Я поглядел на Геру. Ее глаза были закрыты. Тогда я тоже зажмурился. Мне сделалось страшно, потому что ощущение полета стало всепоглощающим и абсолютно реальным, а вокруг уже не было неподвижной комнаты, чтобы ежесекундно убеждать меня в том, что происходящее - просто вестибулярная галлюцинация. Я попытался открыть глаза, и понял, что не могу. Кажется, я замычал от страха - и услышал тихий смешок Ваала Петровича.
Теперь к моим галлюцинациям добавились зрительные. У меня была полная иллюзия полета сквозь ночное небо, затянутое тучами - вокруг было темно, но все-таки в этой темноте присутствовали облака еще более плотного мрака, похожие на сгустки пара, и я проносился сквозь них с невероятной скоростью.
Казалось, вокруг меня образовалась какая-то пространственная складка, принимавшая на себя трение о воздух. Время от времени что-то внутри моей головы сжималось, и направление полета менялось, из-за чего я испытывал крайне неприятное чувство.
Постепенно я стал различать в тучах длинные гирлянды огней. Сначала они были тусклыми и еле различимыми, но постепенно становились ярче. Я знал, что эти огни как-то связаны с людьми - то ли это были человеческие души, то ли просто чужие мысли, то ли чьи-то мечты, то ли что-то среднее между всем этим…
Я понял наконец, что это такое.
Это была та часть человеческого сознания, которую Энлиль Маратович назвал умом "Б". Она походила на сферу, в которой мерцало нежное перламутровое свечение, "полярное сияние", как он когда-то говорил. Сферы были нанизаны на невидимые нити, образуя длинные гирлянды. Эти гирлянды - их было бесконечно много - спиралями сходились к крохотному пятнышку черноты.
Там находилась Иштар: я не видел ее, но это было так же ясно, как в жаркий день понятно, что над головой сияет солнце.
Внезапно мое тело совершило резкий и очень болезненный маневр (мне показалось, что все мои кости с хрустом съехали вбок), и я очутился на одной из этих нитей. Затем я понесся прямо по ней, протыкая один за другим эти умственные пузыри.
С ними, насколько я мог судить, ничего при этом не происходило - и не могло произойти, потому что они были нереальны. Целью языка были не сами эти пузыри, а ярко-красная капелька надежды и смысла, которая вызревала в каждом из них. Язык жадно впитывал эти капельки одну за другой и набухал какой-то грозной электрической радостью, от которой мне становилось все страшнее и страшнее.
Я чувствовал себя тенью, летящей через тысячи снов и питающейся ими.
Чужие души казались мне раскрытой книгой - я понимал про них все. Моей пищей были те самые сны наяву, в которые человек незаметно проваливается много раз в день, когда его взгляд движется по глянцевой странице, экрану или чужим лицам. В каждом человеке распускался алый цветок надежды - и, хоть сама эта надежда чаще всего была бессмысленной, как прощальное "кукареку" бройлерного петуха, ее цветок был настоящим, и невидимый жнец, который несся на моей взмыленной спине, срезал его своей косой. В людях дрожала красная спираль энергии, тлеющий разряд между тем, что они принимали за действительность, и тем, что они соглашались принять за мечту. Полюса были фальшивыми, но искра между ними - настоящей. Язык проглатывал эти искры, раздуваясь и разрывая мой бедный череп.
Мне становилось все труднее участвовать в этой гонке. Скорость, с которой я воспринимал происходящее, была невыносима. Каким-то образом я ухитрялся заглянуть в каждого человека, сквозь ум которого пролетал, и мне было физически больно выдерживать такой темп. Отвлечься можно было только одним способом - нарочно думать медленные человеческие мысли, сделанные из тяжелых и надежных человеческих слов. Это чуть отодвигало бешено вращающийся наждак от моего мозга.
"Где-то спят дети, - думал я, - мечтают о чем-то вроде бы детском, но на самом деле уже вырабатывают баблос, как взрослые… Все работают с младенчества… Ведь со мной это тоже было, я помню как… Я помню, как вызревает эта ярко-красная капля надежды… Кажется, что мы вот-вот что-то поймем, доделаем, рассудим, и тогда начнется другая жизнь, правильная и настоящая. Но этого никогда не происходит, потому что красная капля куда-то все время исчезает, и мы начинаем копить ее заново. А потом она исчезает снова, и так продолжается всю жизнь, пока мы не устанем. И тогда нам остается только лечь на кровать, повернуться к стене и умереть…" Меня трясло, словно на электрическом стуле - стало так плохо, что я готов был умереть сам. Теперь я знал, куда исчезает эта красная капля. Я падал сквозь чужие жизни все быстрее, и мой всадник сноровисто собирал последние ягоды смысла, глотая их и насыщая непостижимый мне голод. Я видел, что многие люди почти понимают происходящее - догадываются обо всем, но не успевают об этом задуматься. Все глушит крик великой мыши, и у человека остается смутное воспоминание, что в голову приходила очень важная мысль, но сразу забылась, и теперь ее уже не вернуть…
Мы приближались к конечной точке путешествия - огромной невидимой массе Иштар. Я знал, что в момент удара все кончится. И в последнюю секунду путешествия я вспомнил, что в детстве знал обо всем этом. Я видел вампиров, пролетающих сквозь мои сны, и понимал, что они отнимают самое главное в жизни. Но человеку было запрещено помнить про это наяву - и поэтому, просыпаясь, я принимал за причину своего страха висящий над кроватью веер, похожий на большую летучую мышь…
Затем был удар. Я понял, что язык отдал Иштар весь собранный урожай, а вслед за этим произошло нечто такое, чего я просто не могу передать словами.
Впрочем, ко мне это не имело отношения и было связано только с языком. Я провалился в забытье.
Мой ум затих, как поверхность озера во время полного безветрия: не происходило ничего вообще. Трудно сказать, сколько прошло времени. А потом на поверхность этого ничего упала капля.
Я не знаю, обо что именно она расшиблась. Но на миг вдруг пришел в движение вечный невидимый фон, на котором происходило все остальное. Так бывает, когда смотришь на небо и ветки деревьев, а потом по ним вдруг проходит рябь, и понимаешь, что это был не мир, а его отражение в воде.
Раньше я не знал, что этот фон есть. А когда я увидел его, выяснилось, что прежде я неправильно понимал все происходящее. И мне сразу стало весело и легко.
Раньше я думал, что жизнь состоит из событий, которые происходят со мной и другими. И эти события бывают хорошими и плохими, и плохих почему-то намного больше. И происходят все эти события на поверхности массивного шара, к которому мы прижаты силой тяжести, а сам этот шар летит куда-то в космической пустоте.
А теперь я понял, что и я, и эти события, и вообще все во вселенной - Иштар, вампиры, люди, приклеенные к стене веера и прижатые к планете джипы, кометы, астероиды и звезды, и даже сама космическая пустота, в которой они летят - просто волны, расходящиеся по этому невидимому фону. Такие же точно волны, как та, которая только что прошла по моему сознанию после удара капли. Все на свете было сделано из одной и той же субстанции. И этой субстанцией был я сам.
Страхи, которые копились в моей душе годами, мгновенно растворились в том, что я понял. Мне не угрожало ничего в этом мире. Я тоже ничему и никому не угрожал. Ни со мной, ни с другими не могло случиться ничего плохого. Мир был так устроен, что это было невозможно. И понять это было самым большим счастьем из всего возможного. Я знал это твердо, потому что счастье заполнило всю мою душу, и ничего из испытанного мною раньше не шло с ним ни в какое сравнение.
Но почему же я никогда не видел этого раньше, спросил я себя с изумлением. И сразу понял, почему. Увидеть можно только то, у чего есть какая-то форма, цвет, объем или размер. А у этой субстанции ничего подобного не было. Все существовало только как ее завихрения и волны - но про нее саму даже нельзя было сказать, что она есть на самом деле, потому что не было способа убедить в этом органы чувств.
Кроме этой непонятно откуда упавшей капли. Которая на секунду вырвала меня из выдуманного мира (я теперь точно знал, что он выдуманный, несмотря на то, что в него верили все вокруг). Я с тихим торжеством подумал, что все в моей жизни теперь будет по-другому, и я никогда не забуду того, что только что понял.
И понял, что уже забыл.
Все уже кончилось. Вокруг меня опять сгущалась плотная безвыходная жизнь - с каминами, креслами, ухмыляющимся золотым солнцем на потолке, картинами на стенах и Ваалом Петровичем в длинной красной мантии. Все только что понятое не могло мне помочь, потому что момент, когда я это понял, остался в прошлом. Теперь вокруг было настоящее. И в нем все было реально и конкретно. И не имело никакого значения, из какой субстанции сделаны шипы и колючки этого мира. Имело значение только то, насколько глубоко они входят в тело. А они с каждой секундой вонзались в него все глубже - пока мир не стал тем, чем он всегда был.
— Ну как? - спросил Ваал Петрович, появляясь в моем поле зрения. - Как самочувствие?
Я хотел ответить, что все нормально, но вместо этого спросил:
— А можно еще раз?
— Да, - сказала Гера. - Я тоже хочу. Можно?
Ваал Петрович засмеялся.
— Вот. Вы уже знаете, что такое жажда.
— Так можно или нет? - повторила Гера.
— Нельзя, - сказал Ваал Петрович. - Дождитесь следующего раза.
— И будет то же самое? - спросил я.
Ваал Петрович кивнул.
— Это всегда как в первый раз. Все переживание такое же свежее. Такое же яркое. И такое же неуловимое. Вас будет тянуть испытать это чувство снова и снова. И неудобства первой части церемонии не будут иметь никакого значения.
— А можно самой почувствовать то же самое? - спросила Гера. - Без баблоса?
— Это сложный вопрос, - ответил Ваал Петрович. - Если совсем честно, я не знаю. Например, толстовцы верят, что можно - если достаточно опроститься.
Но, насколько я могу судить, никому из них это не удалось.
— А Озирис? - спросил я.
— Озирис? - Ваал Петрович нахмурился. - Про него разные слухи ходят.
Говорят, он в шестидесятые годы вводил баблос внутривенно. Гонял по трубе, как тогда выражались. Что при этом с головой бывает, я представить не могу.
Его теперь даже кусать боятся. Никто не знает, что у него на уме и какой он на самом деле толстовец. Короче, Озирис - это терра инкогнита. Но есть точка зрения, что похожие переживания доступны святым. Еще говорят, что подобное можно испытать на высших ступенях йогической практики.
— Что это за ступени? - спросила Гера.
— Не могу сказать. Никому из вампиров не удавалось укусить так далеко продвинувшегося йога. Не говоря уже о святых, которых давно не бывает. Для простоты лучше всего думать так: единственный естественный путь к утолению жажды для вампира - сосать баблос. Жажда и баблос - это биологический механизм, который обеспечивает выживание Великой Мыши. Примерно так же, как сексуальное удовольствие обеспечивает продолжение рода.
Он потыкал в пульт управления, и я услышал тихое электрическое жужжание. Нагрудная пластина поехала вверх, потом расщелкнулись фиксаторы на моих руках и ногах.
Я поднялся на ноги. Голова все еще кружилась, и на всякий случай я взялся за спинку кресла.
Возле камина валялась инкассаторская сумка - раскрытая и пустая. В пепле за решеткой можно было различить фрагменты недогоревших тысячерублевок. Ваал Петрович относился к делу со всей ответственностью.
Может быть, для него это было религиозным ритуалом, где он был первосвященником.
Гера встала с кресла. Ее лицо было бледным и серьезным. Когда она подняла руку, чтобы поправить волосы, я заметил, что ее пальцы дрожат. Ваал Петрович повернулся к ней.
— Теперь одна маленькая формальность, - сказал он. - Вежливость требует, чтобы мы начали с дамы.
В его руке появился блестящий круглый предмет, похожий на большую монету. Он осторожно прикрепил его к черной майке Геры. Майка сразу обвисла - брошь была тяжелой.
— Что это? - спросила Гера.
— Памятный знак "Бог денег", - ответил Ваал Петрович. - Теперь вы знаете, почему мы носим имена богов.
Он повернулся ко мне.
— Когда-то я был ювелиром, - пояснил он. - И делаю эти ордена сам, по старой памяти. Все они разные. Тебе я сделал особый знак - с дубовыми крыльями.
— Почему? - спросил я подозрительно.
— Никакого подвоха. Просто так получилось. Стал делать крылья, а они вышли по форме как листья дуба. Но мы ведь, слава богу, не фашисты. Мы вампиры. Это не дубовые листья, а именно дубовые крылья. Посмотри. По-моему, красиво.
Я увидел на его ладони тусклый платиновый диск, из-за которого торчали два золотых крыла, действительно похожих на дубовые листья. На диске мелкими бриллиантами были выложены буквы "R II".
— Нравится? - спросил Ваал Петрович.
Я кивнул - не столько потому, что мне действительно нравилось, сколько из вежливости.
— С другой стороны девиз, - сказал Ваал Петрович. - По традиции, его тоже выбираю я.
Я перевернул значок. На его обратной стороне была булавка и выгравированная по кругу надпись:

"Сосу не я, сосут все остальные. Граф Дракула."

Как и все изречения графа Дракулы, мысль была не то чтобы первой свежести, но возразить на нее по существу было нечего. Ваал Петрович взял у меня свое изделие и прицепил его мне на грудь, царапнув меня булавкой.
— Теперь вы настоящие вампиры, - сказал он.
— Куда ее надо носить? - спросил я.
— Повесь в хамлете, - сказал Ваал Петрович. - Обычно так делают.
— А когда следующая церемония? - спросила Гера.
Ваал Петрович развел руками.
— Решаю не я. График составляет Энлиль, а утверждает Примадонна.
Я понял, что он имеет в виду Иштар Борисовну.
— А какая в среднем частота? - спросил я.
— Частота? - переспросил Ваал Петрович. - Хм… Интересно, даже не думал никогда. Сейчас.
Он вынул из кармана своей хламиды мобильный телефон и принялся тыкать в кнопки.
— Частота, - сказал он после долгой паузы, - такая: три целых восемьдесят шесть сотых помножить на десять в минус седьмой степени герц.
— То есть?
— Частота - это ведь сколько раз в секунду, да? Вот столько. Следующий раз где-то через месяц.
— Раз в месяц очень редко, - сказала Гера. - Слишком редко. Так нельзя.
— Говорите с начальством, - ответил Ваал Петрович. - У нас ведь тоже своя иерархия. Кто ниже, тот и в дамках. У Энлиля вон своя домашняя станция.
Они с Примадонной хоть каждый день могут баблос сосать. А в самом начале творческого пути, ребята, чаще раза в месяц вам никак не светит…
Он поглядел на часы.
— Ну что, еще вопросы? А то мне пора.
Вопросов больше не было.
Попрощавшись с Ваалом Петровичем, мы с Герой вышли в коридор. Я взял ее за руку. Так мы дошли до выхода, но перед самой дверью она отняла ладонь.
— Давай увидимся? - сказал я.
— Не сейчас, - ответила она. - И не звони пока. Я сама.
Увидев нас, Митра пошел навстречу.
— Гера, - начал он, щурясь от солнца, - сегодня у тебя праздник. И я хочу сделать тебе маленький подарок…
Он замолчал и посмотрел на меня.
— Чего? - спросил я.
— Рама, - сказал он, - я хорошо к тебе отношусь. Но здесь ты немного лишний.
— У меня ведь тоже праздник, - сказал я. - Не забывай.
— Это верно, - согласился Митра. - Ума не приложу, что делать… Вот тебе еще два предложения по борьбе с одиночеством. Во-первых, у тебя есть Иван. Я его укусил, пока ждал Геру - ты ему в целом нравишься, не сомневайся. Другой вариант - позвонить Локи. Сам он, конечно, староват, но если ты захочешь заклеить его подругу, он не будет возражать. В отличие от меня…
Гера усмехнулась. Я опять не нашелся, что сказать - наверно, у меня все еще кружилась голова после церемонии. Митра подхватил Геру под руку и повел ее прочь. Она даже не оглянулась. С Герой происходило что-то странное. Она вела себя не так, как должна была. Совсем не так. И я не понимал, в чем дело.
Они сели в машину.
Позвонить Локи, подумал я, а почему бы и нет. Может быть, это выход.
Конечно, выход. Другого все равно нет.
Дойдя до машины, я сел на заднее сиденье и захлопнул дверь.
— Куда едем, шеф? - спросил Иван.
— Домой, - сказал я.
Иван тронулся с места, но ему пришлось притормозить, чтобы пропустить выехавшую из-за кустов машину Геры. За ее тонированным стеклом ничего не было видно - и эта непрозрачность подействовала на мое воображение самым распаляющим образом. Настолько распаляющим, что последние сомнения, которые у меня оставались, отпали.
Я набрал номер Локи. Он взял трубку сразу.
— Рама? Привет. Чем могу?
— Помните, вы рассказывали о дуэли между вампирами?
— Конечно помню, - ответил Локи. - А почему ты спрашиваешь? Хочешь кого-нибудь вызвать?
По его веселому тону было понятно, что он не рассматривает такой вариант всерьез.
— Да, - сказал я. - Хочу.
— Ты шутишь? - спросил Локи.
— Нет. Как это сделать?
— Достаточно сказать мне, - ответил Локи. - Я все организую, это входит в круг моих обязанностей. Но я должен быть уверен, что ты говоришь совершенно серьезно.
— Я говорю совершенно серьезно, - ответил я.
— Кого же ты хочешь вызвать?
— Митру.
Локи некоторое время молчал.
— Могу я спросить, - сказал он наконец, - в чем причина?
— Личная, - ответил я.
— Это никак не связано с его ролью в твоей судьбе? Я имею в виду гибель Брамы?
— Нет.
— Ты хорошо все обдумал?
— Да, - ответил я.
— Рама, - сказал Локи, - хочу тебя предупредить, что это не шутки. Если ты действительно хочешь вызвать Митру, я дам делу ход. Но если ты передумаешь, сложится неловкая ситуация.
— Я. Действительно. Хочу. Вызвать. Митру, - повторил я. - И я не передумаю.
— Ну что ж, - ответил Локи. - Какое оружие ты предпочитаешь?
— Полностью на ваше усмотрение.
— Хорошо, - сказал Локи. - Тогда, пожалуйста, сбрось мне на почту дуэльный ордер. Но не сейчас. Напишешь завтра утром, на свежую голову. Когда еще раз все обдумаешь. Тогда я начну действовать.
— Хорошо. А в какой форме писать?
— Я пришлю образец. Форма в целом произвольная, но последняя строчка должна быть такая - "готов за это к встрече с Богом".
— Вы шутите?
— Ничуть. Какие шутки? Дуэль - серьезное дело. Ты должен ясно понимать, каким немыслимым ужасом все может завершиться…



ВИЛЛА МИСТЕРИЙ

"Локи Четвертому от Рамы Второго. Служебное. Дуэльный Ордер. Митра Шестой злоупотребляет обязанностями куратора молодых вампиров. Вместо того, чтобы помочь им найти свое место в строю, он пользуется их неопытностью для того, чтобы войти к ним в доверие. Затем он использует это доверие самым циничным способом. Скромность не позволяет мне углубиться в детали. Но честь требует, чтобы я наказал мерзавца. Ему должно быть полностью и категорически запрещено общение с молодыми вампирами последнего набора. Готов за это к встрече с Богом. Рама Второй."

Я перечитал письмо. Слова "честь требует, чтобы я наказал мерзавца" показались мне слишком напыщенными. Я заменил их на "сидеть сложа руки я не могу". Еще раз перечитав письмо, я понял, что из него может показаться, будто жертвой Митры стал я сам. Я заменил "скромность не позволяет" на "скромность и сострадание не позволяют".
Теперь все было в порядке. Я отправил письмо по электронной почте (у Локи был очень подходящий логин - "sadodesperado"), и стал ждать ответа.
Через полчаса мой телефон зазвонил.
— Я надеюсь, ты действительно хорошо все обдумал, - сказал Локи, - потому что дело принято к производству.
— Да, обдумал, - ответил я. - Спасибо.
— Пожалуйста. Теперь свой ордер пишет Митра - кстати, сказать, он совсем не удивился. Что там у вас произошло, а?
Я промолчал. Подышав немного в трубку и поняв, что ответа не будет, Локи продолжил:
— Несколько дней уйдет на подготовку - решим, где и как. Потом я с тобой свяжусь… Настраивайся, парень, на серьезный лад. Думай о вечном.
Он положил трубку.
Локи, конечно, шутил насчет вечного. Но, как говорится, в каждой шутке есть доля шутки. Я поднял глаза на экран компьютера, где все еще висел мой дуэльный ордер. В нем все было четко и ясно. Кроме строки про встречу с Богом, на которой настоял Локи. Подписавшись под ней, я слукавил.
Я совершенно не понимал смысла этой фразы. Богом был я сам - это ясно доказывал мой вчерашний опыт. Проблема, однако, заключалась в том, что я не мог пережить его еще раз. Чтобы снова стать богом, нужен был баблос.
И здесь возникал закономерный вопрос - был ли я богом на самом деле, если мои ощущения и переживания зависели от причины, находящейся вне меня?
Любой теолог сказал бы, что нет. А если богом был не я, а кто-то другой, с кем тогда я встречусь в случае форс-мажора?
Меня охватило неприятное волнение. Я начал бродить по квартире, внимательно вглядываясь в знакомые предметы в надежде, что какой-нибудь из них пошлет мне тайный знак или даст моим мыслям новое направление.
Черно-белая летучая мышь, Наполеон на лошади, две брезгливых нимфетки…
Если кто-то из моих пенатов и знал ответ, они хранили его в тайне.
Мои хаотические перемещения привели меня к картотеке. Сев на диван, я принялся листать каталог. Ничего интересного не попадалось на глаза. Я вспомнил, что в ящике секретера были неучтенные пробирки из литературного цикла, открыл его и стал перебирать их в надежде встретить что-нибудь теологическое. Но и там не нашлось ничего, соответствующего высоте момента: препараты вроде "Тютчев + албанск. source code" и "Бабель + 2% маркиз де Сад" не пробудили во мне интереса.
Вдруг я понял, с кем можно обсудить этот вопрос.
Подойдя к окну, я выглянул наружу. Моя машина стояла на противоположной стороне улицы. За открытым окном было видно сосредоточенно-обиженное лицо Ивана - он читал очередной иронический детектив (пару дней назад я спросил его, в чем там ирония, и он обиделся еще сильнее). Я вынул из кармана телефон. Прошло несколько секунд, и сигнал добрался до жертвы - Иван повел головой, и я услышал его голос:
— Добрый день, шеф.
— Мне нужно ехать к Озирису, - сказал я. - Минут через десять. Только переоденусь и выпью кофе.
У Озириса все было по-прежнему. Дверь открыл усатый молдаванин, который за прошедшее время успел сильно осунуться и даже как-то завосковеть.
Картежники в большой комнате не обратили на меня никакого внимания.
Озирис выслушал мой рассказ о красной церемонии со снисходительной усмешкой пожилого психонавта, которому соседский сынишка рассказывает о первом опыте с украденным из пепельницы окурком.
— Это был Бог? - спросил я. - То, что я ощутил?
— Так принято считать, - ответил Озирис. - Но в действительности никто не знает. В древние времена это называли "содрогание мантии". Вампиры не знали, как интерпретировать происходящее, пока люди не придумали Бога.
— Так люди придумали Бога, или открыли, что он есть?
— Это одно и то же.
— Как так?
Озирис вздохнул.
— Смотри, - сказал он, - объясняю еще раз. Обезьяне поставили в башку перегонный куб. Перегонный куб начал вырабатывать баблос. Но кроме главного продукта стал выдавать и другие фракции. Отходы производства. Одна из фракций называется "Вселенная". Другая называется "Истина". А третья называется "Бог". Сейчас ты спрашиваешь - придумали обезьяны эту третью фракцию или открыли ее? Я даже не знаю, что тут ответить.
— Вы говорили, что вампир приближается к Богу, когда принимает баблос, - напомнил я.
— Естественно. К основному продукту примешивается побочная фракция, и вампир ее чувствует. Бог и баблос - это как бензин и мазут, которые получают во время переработки нефти. Вампиры потребляют баблос, а Бог для нас - отход производства. Зато это ценная фракция для человечества. Мы не возражаем.
Пока, разумеется, человечество не начинает впаривать нам эту фракцию в качестве универсальной истины.
— Что, и такое бывает? - спросил я.
Озирис махнул рукой.
— Сплошь и рядом. Поэтому всегда надо носить с собой конфету смерти. А лучше всего две или три.
Я немного подумал и сказал:
— Но тогда возникает логическое противоречие. Если Бог - это отход производства, как он мог сослать сюда Великую Мышь?
— Так в этом все и дело. Если бы Бог был чем-то другим, Великая Мышь могла бы восстать, бороться всю вечность и когда-нибудь одержать победу. Но как можно победить сославший тебя отход производства? Такое не под силу даже Иштар. Именно в этом весь ужас ситуации.
Я начинал понимать изуверскую логику собеседника. Надо было поставить вопрос по-другому.
— Хорошо, - сказал я. - Тогда скажите - является ли Бог просто побочной фракцией производства баблоса? Или эта побочная фракция свидетельствует о существовании Бога на самом деле? Это ведь не одно и то же.
— Не совсем, - согласился Озирис. - Когда-то давным-давно вампиры действительно об этом спорили.
— И к какому выводу они пришли?
— А ни к какому. Просто перестали спорить и стали думать о другом.
— Но почему?
— Да потому, - сказал Озирис, выдвигаясь из своей ниши, - что если Бог и есть, он хочет, чтобы для нас его не было. А раз Бог хочет, чтобы его не было, это и значит, что его нет.
— Но если Бога нет, почему тогда есть слово "Бог"?
— Потому что это слово, вместе со всеми другими словами и понятиями, необходимо для производства баблоса.
— Я понимаю, - сказал я. - Но почему оно значит именно то, что оно значит?
— Бог - это создатель. Слова тоже создают.
— Вы же говорили, что они отражают, - сказал я.
— Создавать и отражать - это одно и то же. Нам кажется, что слова отражают мир, в котором мы живем, но в действительности они его создают.
Точно так же слова создают Бога. Именно поэтому Бог так сильно меняется вместе с диалектами языка.
— Все дело в словах?
— Именно. Даже в человеческих священных книгах сказано, что в начале было слово. И слово было Бог. Неужели непонятно? "Бог" - это слово, которое создает Бога. То, что люди называют Богом, появляется в уме "Б" точно так же, как образ кирпича появляется, когда раздается слово "кирпич".
— Мне кажется, - сказал я, - что теологи понимают фразу "и слово было Бог" несколько глубже.
— Никакой глубины там нет. Есть только слово "глубина" и то, что ты проделываешь над собой, когда его слышишь. Зря проделываешь, между прочим.
Вампир должен быть начальником дискурса, а не его жертвой.
— А можно я задам глупый вопрос? - спросил я.
— Будем считать, что все остальные твои вопросы были умными. Валяй.
— Бог существует на самом деле?
— Почему же нет. Я еще раз повторяю, он существует в уме "Б" каждого из участников мероприятия. Если бы Бога не существовало, как мы могли бы о нем говорить? Но вот в каком качестве он существует - это уже совсем другая тема.
— Понятно, - сказал я. - Вы опять хотите сказать, что он существует в качестве слова. Но я не об этом.
— А о чем?
— Вы говорили, что ум "А" - это зеркало. А потом сказали, что отражать и создавать - это одно и то же. Можно ли сказать, что Бог присутствует в каждом живом существе в качестве ума "А"?
Озирис засмеялся.
— Сказать-то можно, - ответил он, - но все, что мы скажем, будет сделано из слов, а любое слово, поставленное перед умом "А", мгновенно превращает его в ум "Б". Все слова по определению находятся внутри денежной сиськи. Ум "А", о котором ты говоришь, это не ум "А", а просто отражение слов "ум "А". Все, о чем мы можем говорить - это полуфабрикаты для изготовления баблоса. Они же отходы его производства, потому что это замкнутый цикл.
Мне стало грустно.
— А если без философии? - спросил я. - Если по-честному? Бог в нас присутствует?
Озирис усмехнулся.
— Бог в нас присутствует, - сказал он. - Но мы в нем нет.
— Это как?
— Знаешь стекла, сквозь которые видно только в одну сторону? Вот так же.
— Почему все так жутко устроено? - спросил я.
— Не забывай, что мы дети сосланной мыши, страдающей потерей памяти. И живем в измерении, где Бог появляется исключительно как отход производства баблоса. Чего ты вообще хочешь?
— Уже почти ничего, - сказал я. - А у вампиров есть формальная религия?
— Еще этого не хватало.
— А как вампиры называют Бога?
— Бог, - сказал Озирис. - С большой буквы. Потому что боги с маленькой - это мы сами. Но Бог - это не имя, это просто название. Вампиры понимают, что Бог всегда остается вне имен.
— Вампиры совершают какие-нибудь религиозные ритуалы?
Вместо ответа Озирис криво улыбнулся. Мой следующий вопрос мог показаться невежливым. Но я решился.
— А это учение, которое вы мне сейчас объясняете… Оно истинно?
Озирис хмыкнул.
— Ты спросил меня о предании вампиров. Я тебе рассказал, в чем оно. А истинность предания - уже совсем другой вопрос.
— А можно я его задам? Предание истинно?
Озирис поглядел на меня долгим взглядом.
— Видишь ли, Рама, - сказал он, - пока ты молод, твой организм вырабатывает все нужные гормоны, и мозговые рецепторы в норме. В это время любое "дважды два четыре" будет сиять несомненным светом истины. Но это просто отраженный свет твоей жизненности. Точно так же ее отражает, например, музыка. В юности всегда много хорошей музыки, а потом ее почему-то перестают писать. Так думает каждый человек, когда вырастает. Или женщины. В молодости они кажутся такими привлекательными. А когда тебе за шестьдесят и начинаются проблемы со здоровьем, все это становится куда менее важным, чем пищеварение или суставы…
— Вы хотите сказать, что истина в нас самих? - спросил я.
— Да. Но люди часто вкладывают в эти слова какой-то высокий смысл.
Напрасно. Истина имеет не метафизическую, а химическую природу. До тех пор, пока в тебе достаточно жизненной силы, для нее всегда найдется словесное выражение. Всегда можно будет придумать заклинание, вызывающее в нейронных цепях твоего мозга возбуждение, которое будет переживаться как священное дыхание истины. А какими будут слова, не играет большой роли, потому что все слова равны друг другу - это просто зеркала, в которых отражается ум.
Я почувствовал раздражение.
— Но тогда, - сказал я, - вы противоречите сами себе.
— Почему это?
— Ведь вы не простой вампир, вы толстовец. Если истина - это просто химическая реакция, почему вы встали на духовный путь? Почему пришли к опрощению?
— Да потому и пришел, - ответил Озирис и посмотрел на часы. - Вот ты уйдешь, а я позову гастарбайтера, опрощусь грамм на двести, и все снова станет истиной. И трещины на стенах, и пыль на полу, и даже урчание в животе. А в настоящий момент все ложь…
— Но если все сводится просто к химии и баблосу, зачем тогда вообще существуют эти понятия - Бог, истина, вселенная? Откуда это берется?
— Ум "Б" имеет две фазы работы. Полезную и холостую. Во время полезной фазы человек вырабатывает агрегат "М-5". Холостой ход - это фаза, когда баблос не вырабатывается. Обратный ход поршня. Но ум "Б" на это время не выключается, просто его объектом может стать любая бессмысленная абстракция.
"Что есть истина? - Есть ли Бог? - Откуда взялся мир?" Вся та белиберда, с которой ты ко мне пришел. Размножаясь в параллельных зеркалах, эти вопросы неузнаваемо искажаются, сдвигаются по фазе и в определенный момент осознаются в качестве ответа сами на себя. Тогда по нейронным цепям мозга проходит волна возбуждения, и человек решает, что нашел истину. Поэтому все человеческие истины имеют формат уравнения, где одно понятие замыкается на другое. "Бог есть дух. Смерть неизбежна. Дважды два четыре. Йе равно эм цэ квадрат". Особого вреда в этом нет, но если таких уравнений становится слишком много, падает выработка баблоса. Поэтому мы не можем пускать человеческую культуру на самотек. Если надо, мы железной рукой направляем ее в нужное русло.
— Каким образом?
— Ты же проходил гламур и дискурс, - сказал Озирис. - Вот таким образом и направляем. Если тебя интересуют конкретные методы, это к халдеям. Но общий смысл в том, чтобы холостая фаза работы ума "Б" была как можно короче.
При правильной постановке дела человек не ищет Бога. Бог уже ждет его в церкви возле ящика для монет. Точно так же человек не ищет смысла в искусстве. Он знает, что единственный смысл, который там есть - это сборы. И так далее. Как говорят в школе, борьба за повышение косинуса "фи" - всенародная задача.
— В чем тогда смысл бытия? - спросил я. - Или жизнь вообще пустая бессмыслица?
— Почему. В ней можно найти много разного смысла. На любой вкус. Можно прожить ее так, что она будет цельной, одухотворенной и полной значения. Но после того, как перевернется ее последняя страница, весь этот смысл унесет ветром, как сухую солому.
— Но зачем тогда все это?
Озирис наклонился вперед, взял со стола какой-то предмет и поднес его к моему лицу.
— Что это такое? - спросил он.
Я поглядел на его пальцы. В них был гвоздь. Старый, немного ржавый у шляпки, и, похоже, куда-то уже забитый и вынутый.
— Это? Это гвоздь.
— Правильно, - сказал Озирис. - Гвоздь. Старый гвоздь. Вот мы берем простейшую вещь - старый ржавый гвоздь. Глядим на него. И думаем - что это?
— Гвоздь, - пожал я плечами. - Что тут думать?
— А о чем идет речь? Об этом кусочке металла? Или о восприятии, которое ты испытываешь? Или о том, что гвоздь и есть это восприятие? Или о том, что это восприятие и есть гвоздь? Другими словами, идет ли речь о том, что гвоздь отражается в нашем сознании, или о том, что мы проецируем слово "гвоздь" на окружающий мир, чтобы выделить ту совокупность его элементов, которую договорились обозначать этим звуком? Или, может быть, ты говоришь о темной и страшной вере некоторых людей в то, что некий гвоздь существует сам по себе вне границ чьего-либо сознания?
— Я уже запутался, - сказал я.
— Правильно. Запутался, и никогда не выпутаешься.
— А причем тут мой вопрос?
— При том. Ты спрашиваешь - в чем смысл бытия? А вот тут, - Озирис потряс гвоздем в воздухе, - просто железка с помойки. И холостого хода твоей денежной сиськи не хватает даже на то, чтобы понять, что это такое. Хотя ты можешь потрогать эту вещь, согнуть или вогнать кому-нибудь в ладонь. А ты говоришь о том, чего не существует нигде, кроме воображения. Причем даже там его нет постоянно - сделанное из слов зыбкое облако возникает на секунду, завораживает иллюзией смысла и исчезает без следа, как только ум "Б" начинает думать, где деньги. Понимаешь?
— Нет.
— И правильно. Смирись, Рама.
Я кивнул.
— Когда человек - а вампир, говоря между нами, это просто улучшенный человек - начинает размышлять о Боге, источнике мира и его смысле, он становится похож на обезьяну в маршальском кителе, которая скачет по цирковой арене, сверкая голым задом. У обезьяны есть извинение, что ее так нарядили люди. У тебя, Рама, такого извинения нет.
Бросив гвоздь на стол, Озирис нажал кнопку рядом с телефоном. В коридоре продребезжал звонок.
— Мне пора обедать. Григорий тебя проводит.
— Спасибо за разъяснения, - сказал я, вставая. - Я, правда, мало что понял.
— А к этому и не надо стремиться, - улыбнулся Озирис. - Вот главное, что следует понять. Зачем тебе что-то понимать, когда ты все уже знаешь?
Одна капля баблоса объясняет больше, чем десять лет философских разговоров.
— Почему же тогда вы перешли с баблоса на красную жидкость? - спросил я.
Озирис пожал плечами.
— Some dance to remember, - сказал он, - some dance to forget. /один танцует, чтобы вспомнить, другой танцует, чтобы забыть. - англ./ В комнату вошел усатый молдаванин, и я понял, что аудиенция окончена.
Молдаванин довел меня до выходной двери, как и в прошлый раз. Но сейчас он почему-то оглянулся, вышел вместе со мной на лестничную клетку и прикрыл квартирную дверь.
— Лифт не работает, - сообщил он тихо. - Я провожу вас вниз.
Я не стал возражать, но на всякий случай пошел вдоль стены, подальше от перил, за которыми был лестничный пролет.
— Извините за навязчивость, - сказал молдаванин. - Я вообще-то профессор теологии из Кишинева. Здесь просто подрабатываю. У нас в Кишиневе временно не нужны профессора теологии.
— Могу представить, - сказал я сочувственно.
— Вы знаете, - продолжал молдаванин, - сюда частенько заходят молодые вампиры, которые беседуют с нашим нанимателем. Я жду у двери на тот случай, если хозяин позвонит. Ну и слышишь кое-что, так что я знаю, какие представления господствуют в вашем мире. Обычно я не вмешиваюсь в разговор.
Но сегодня речь шла о Боге. И здесь я чувствую себя обязанным сделать одно важное уточнение к тому, что вы только что слышали. Как теолог. Но прошу вас, не говорите шефу про наш разговор. Вообще никому не говорите до следующего контрольного укуса. А там я в отпуск уеду. Обещаете?
— Вы хорошо знакомы с деталями нашего обихода, - заметил я. - Даже знаете про контрольный укус. Я сам про него первый раз слышу.
— Не иронизируйте, молодой человек, - сказал молдаванин, - в вашей среде все укусы контрольные. Других не делают.
— Вообще-то вы правы, - вздохнул я. - Ладно, обещаю. В чем ваше уточнение?
— Оно касается того, что в ваших кругах принято называть умом "Б".
Молодым вампирам говорят, что человеческий ум "Б" - просто денежная сиська.
Но это не так.
— А что это на самом деле?
— Вы когда-нибудь были в Помпеях? В Италии?
— Нет, - ответил я. - Но я знаю, это римский город, который сохранился под вулканическим пеплом. Я про него много читал.
— Именно, - сказал молдаванин. - Так вот, самое интересное место в Помпеях - это вилла Мистерий.
— Помню. Вилла на окраине города. Названа по фрескам, где изображен ритуал посвящения в дионисийские мистерии. У нас в дискурсе даже картинки были. Красивые. А почему вы вспомнили про эту виллу?
— Видите ли, она существовала с середины третьего века до нашей эры самой гибели Помпей. Триста лет. Никто, конечно, сегодня не знает, что за мистерии там происходили. Но фрески так захватывают воображение, что споры не утихают до сих пор. На мой вкус, дело даже не в самих этих фресках, а в мелких деталях росписи коридора - загадочных египетских символах на черном фоне, каких-то значках, змейках - прямо как на старой швейной машинке "Зингер"… Не знаю, вы такие машинки вряд ли застали.
— Вы как-то скачете, - сказал я. - Заговорили про ум "Б", потом на виллу перешли, а теперь на машинки "Зингер"…
— Одну секундочку, сейчас все станет ясно. На фотографиях этого не видно, но если вы окажетесь на вилле лично, вы заметите ряд несообразностей.
С одной стороны, фрески, да. С другой - посреди этого великолепия стоит грубый и примитивный пресс для отжима виноградного сока… Вы начинаете замечать какие-то уродливые хозяйственные пристройки в самых неподходящих местах… Экскурсовод тем временем объясняет: на этой вилле действительно посвящали в мистерии. Когда-то в далеком прошлом. Но после первых же поземных толчков - а они начались задолго до фатального извержения вулкана - хозяева продали здание и уехали. А вилла превратилась в сельскохозяйственную ферму, на которой стали делать вино…
— Что вы хотите этим сказать? - спросил я.
— Я хочу сказать, что человек - это такая же вилла мистерий. Вы, вампиры, считаете, что построили эту ферму сами, чтобы отжимать на ней баблос. И фрески на ее стенах кажутся вам побочными продуктами вашей фермерской деятельности. Вы думаете, что они сами возникли из грязи и пятен сока, пока там носили туда-сюда бадьи с перебродившей кислятиной…
Мы уже спустились вниз и остановились возле выходной двери.
— Хорошо, - сказал я, - у вас есть другая версия?
— Есть. Ум "Б" - то, что вы называете денежной сиськой, - это пространство абстрактных понятий. Их нет нигде в окружающем мире. И Бога тоже нет нигде в мире. Ум "Б" был создан для того, чтобы Богу было где появиться перед человеком. Наша планета - вовсе не тюрьма. Это очень большой дом. Волшебный дом. Может, где-то внизу в нем есть и тюрьма, но в действительности это дворец Бога. Бога много раз пытались убить, распространяли про него разную клевету, даже сообщали в СМИ, что он женился на проститутке и умер. Но это неправда. Просто никто не знает, в каких комнатах он живет - он их постоянно меняет. Известно только, что в тех комнатах, куда он заходит, чисто убрано и горит свет. А есть комнаты, где он не бывает никогда. И таких все больше и больше. Сначала сквозняки наносят туда гламур и дискурс. А когда они перемешиваются и упревают, на запах прилетают летучие мыши.
— Это вы про нас, да?
Молдаванин кивнул.
— Понятно, - сказал я. - Как всегда. Давайте все валить на пархатых вампиров. Для этого много ума не надо.
— Почему пархатых? - спросил молдаванин.
— Мы ведь порхаем, - ответил я, и сделал несколько раз взмахнул руками как крыльями. - А у вас за это всегда в сортире мочили.
— У кого у нас?
— У людей, - ответил я, чувствуя, что завожусь. - У кого еще. А чего еще от вас ждать, если вся ваша история началась с геноцида?
— С какого геноцида?
— А кто неандертальцев вырезал? Тридцать тысяч лет назад? Думали, мы забудем? Не забудем и не простим. Геноцидом началось, геноцидом кончится, помяните мое слово. Так что не надо все на вампиров валить…
— Вы меня не поняли, - сказал молдаванин испуганно. - Я вовсе не валю все на вампиров. Каждая комната дворца отвечает за себя сама. Она может пригласить в себя Бога. А может - вашу компанию. Конечно, по природе любая комната хочет божественного. Но из-за гламура и дискурса большинство комнат решило, что весь секрет в дизайне интерьера. А если комната в это верит, значит, в ней уже поселились летучие мыши. Бог в такую вряд ли зайдет. Но я не обвиняю вампиров. Вы ведь не комнаты дворца. Вы летучие мыши. У вас работа такая.
— И что, по-вашему, будет с дворцом? - спросил я.
— У Бога их много. Когда все комнаты одного из них заселяют мыши, Бог его уничтожает. Точнее, перестает создавать, но это одно и то же. Говорят, это выглядит как свет невероятной силы, который сжигает весь мир. Но на самом деле просто исчезает иллюзия материи, и природа Бога, пронизывающая все вокруг, проявляется сама перед собой как она есть. То же самое, говорят, бывает и в конце каждой отдельной жизни. У нашего дворца сейчас не лучшие дни. Мыши живут почти во всех комнатах. Везде чавкает дистиллятор агрегата



"М-5"…

— Вы хорошо осведомлены, - сказал я.
— Вопрос заключается в том, что мы будем делать, когда Богу это окончательно надоест, и он закроет проект?
Я пожал плечами.
— Не знаю. Может, на новую планету пошлют работать. Меня другое интересует. Вот вы профессор теологии. Говорите про Бога как про своего хорошего знакомого. А почему, скажите, он сделал нашу жизнь такой пустой и бессмысленной?
— Потому что если бы в вашей жизни был смысл, - сказал молдаванин, выделив слово "вашей", - выходило бы, что правильно поступают те комнаты, которые запускают в себя мышей. И Богу стало бы негде жить.
— Хорошо, - сказал я, - а зачем тогда вы мне все это говорите?
— Я вам телефончик хочу дать, - ответил молдаванин, протягивая мне карточку с золотым обрезом. - Если захотите, приходите на молитвенное собрание. Легкого пути назад не обещаю. Но Бог милостив.
Я взял карточку в руки. На ней было написано:

К Богу через Слово Божие.

Молитвенный дом "Логос КатаКомбо".

На обороте были телефоны.
Сунув карточку в карман, я провел рукой по тому месту на поясе, где должен был находиться футлярчик с конфетой смерти. Его там не оказалось - я опять вышел из дома пустой. Впрочем, будь конфета на месте, я, разумеется, не последовал бы совету Озириса. Движение вышло рефлекторным.
— Ясно, - сказал я. - Вместо винного пресса поставим на Вилле Мистерий свечной заводик, да? Зря стараетесь, халдеи не дадут. В лучшем случае будете халтурить в уголочке. Если места хватит…
— Не ерничайте. Лучше поразмышляйте на досуге.
— Поразмышляю, - ответил я. - Я вижу, вы добрый человек. Спасибо за ваше участие в моей жизни.
— Мне пора, - сказал молдаванин и постучал по пластырю на шее, - а то шеф заждется. Помните, вы обещали никому не рассказывать о нашем разговоре.
— Не думаю, что это кому-нибудь интересно. Хотя знаете что… Почему бы вам Иштар Борисовну не перевербовать? Она вполне созрела. Делюсь инсайдерской информацией.
— Подумайте, - повторил молдаванин, - путь назад еще открыт.
Он повернулся и пошел вверх по лестнице.
Я вышел из подъезда и побрел к машине.
"Путь назад, - думал я. - Назад - это куда? Разве там хоть что-нибудь остается?" Сев в машину, я поднял глаза на Ивана в зеркале. Иван улыбнулся, ухитрившись не потерять при этом своего обиженного вида.
— Я тут размышлял о жизни, - сказал он, обдав меня вонью ментоловых пастилок. - И придумал китайскую пословицу. Сказать?
— Скажи.
— Сколько хуй не соси, императором не станешь.
Мысль была справедливой, но употребление глагола "сосать" - даже и в таком нейтральном контексте - граничило с открытым хамством. Я вдруг понял, что он пьян. Возможно, с самого утра. А может быть, он был нетрезв и во время нашей прошлой встречи. Мне стало страшно. Я понятия не имел, что у него на уме.
— Да, - сказал я, осторожно наклоняясь вперед, - социальной мобильности в нашем обществе стало меньше. Это верно, над этим надо работать. С другой стороны… Императором, конечно, не станешь. А вот императрицей можно.
На середние фразы моя голова привычно дернулась. Затем я откинулся на сиденье и некоторое время анализировал маршрут его личности.
Бояться было нечего. Разве что ДТП. Но Гера… Так бесстыдно заигрывать с шофером… Впрочем, подумал я презрительно, у них это профессиональное.



НАЧАЛЬНЕГ МИРА

Локи позвонил в восемь утра сообщить, что дуэль назначена на сегодня.
— Мы приедем в одиннадцать, - сказал он. - Будь готов. И не пей много жидкости.
Он сразу же повесил трубку, и я не успел ничего уточнить. Когда я попытался перезвонить, его телефон оказался выключен.
В оставшиеся три часа мое воображение работало в бешеном темпе.
Пистолеты или клинки?
Я вообразил, как меня убивает пуля. Мне казалось, что это будет похоже на удар раскаленным прутом. Вампирам запрещено стрелять друг другу в голову, и Митра будет целить мне в живот, как Пушкину…
Или это будут рапиры? Что чувствует человек, когда его протыкают рапирой? Наверно, это как порезаться хлебным ножом, только глубоко внутри - и до самого сердца. Я несколько раз пытался представить себе это, и каждый раз меня передергивало.
Я не пугал себя этими фантазиями, а, наоборот, успокаивал. Подобные варианты совершенно точно мне не грозили: я помнил о специальном оружии, про которое говорил Локи. Самой дуэли можно было не бояться.
Угроза исходила от дуэльного ордера Митры. Вот о чем было страшно думать: он действительно мог выписать мне билет на встречу с Богом, чтобы я сам выяснил, прав Озирис или нет. А даже если не это, думал я, Митра все равно придумает какую-нибудь невероятную мерзость, и лучше мне вообще ничего про нее не узнать. Вот так куется воля к победе…
Когда до одиннадцати осталось полчаса, я сообразил, что еще не решил, как оденусь. Порывшись в шкафу, я нашел черную пиджачную пару, которая была мне немного велика. Зато не будет стеснять движений, подумал я. На ноги я надел ботинки с твердым мыском - не то чтобы всерьез готовясь к драке, а на всякий случай. Затем я намазал волосы гелем, выпил для смелости немного виски, сел в кресло и стал ждать гостей.
В одиннадцать в дверь позвонили.
Локи и Бальдр были свежевыбриты, благоухали одеколоном и имели торжественный и официальный вид. Локи нес в руках вместительный черный баул.
— Мы, наверно, вызываем подозрения, - весело сообщил он. - Милиционер спросил документы. Прямо у подъезда.
— А глаза умные-умные, - добавил Бальдр. - Все понимает, только сказать не может.
Я решил, что мне тоже следует вести себя весело и лихо.
— Наверно, - сказал я, - решил, что вы риэлторы. Тут часто разные негодяи бродят и вынюхивают. Тихий центр.
Бальдр и Локи сели в кресла.
— Митра хотел, чтобы дуэль происходила в цирке, - сказал Бальдр.
— Почему? - спросил я.
— Чтобы подчеркнуть идиотизм происходящего.
— Идиотизм? - переспросил Локи. - Редкий случай, когда в ком-то из нас просыпается достоинство и отвага, как в древние времена. Это теперь называется идиотизмом? Рама, ты должен гордиться собой.
Бальдр подмигнул мне.
— У него, - сказал он, кивая на Локи, - всегда есть две версии происходящего. Для вызвавшего и для вызванного.
Я поглядел на Локи. Его лицо было кое-где покрыто остатками пудры, а на левом веке остались фиолетовые тени с золотыми блестками - следы наспех снятого макияжа. Должно быть, резиновая женщина ушла в декрет, подумал я, и он ее подменяет. Или просто учил кого-то работать коленом.
— Так что, мы едем в цирк? - спросил я.
— Нет, - сказал Бальдр. - Цирк мы не смогли организовать. Поединок пройдет новым способом. Совершенно нетрадиционным.
У меня заныло под ложечкой.
— Это как?
— Догадайся с трех раз, - ухмыльнулся Локи.
— Если нетрадиционным, - сказал я, - значит, какое-то необычное оружие?
Локи кивнул.
— Яд?
Локи отрицательно покачал головой.
— Яд нельзя, - сказал он. - Сам должен понимать.
— Да, - согласился я. - Тогда, может быть… что там еще бывает…
Электричество?
— Мимо. Последняя попытка.
— Будем душить друг друга на дне Москвы-реки?
— Все мимо, - сказал Локи.
— Что же тогда? - спросил я.
Локи подтянул к себе свой баул и раскрыл его. Я увидел какое-то устройство с проводами. Еще внутри был ноутбук.
— Что это?
— Дело получило огласку, - сказал Локи. - О нем знают Энлиль и Мардук.
Насколько я понимаю, ваша дуэль происходит из-за некой третьей особы. Мы вместе выбирали способ, каким можно было бы решить ваш глупый спор с минимальным риском. Было решено провести дуэль дистанционно.
— Что мы будем делать? - спросил я.
— Вы будете писать стихи.
— Стихи?
— Да, - сказал Локи. - Это придумал Энлиль. По-моему, замечательная идея. Романтический спор следует разрешить романтическим способом. На первый план выходит не брутальная мужская конфета смерти, а тонкость душевной организации и глубина чувства.
— А в чем тогда будет заключаться дуэль? - спросил я. - Я имею в виду, как определить победителя?
— Для этого, - сказал Локи, - мы решили привлечь ту самую третью особу, из-за которой разгорелся спор. Наградой победителю будет немедленная встреча с ней. Здорово, да?
Мне трудно было разделить этот энтузиазм. Я бы предпочел что угодно - хоть русскую рулетку, хоть драться шахматными досками, - лишь бы не стихи.
Стихосложение и я были две вещи несовместные, я проверял это на практике неоднократно.
Бальдр решил вмешаться в разговор.
— Что ты мучаешь парня, - сказал он. - Расскажи по порядку.
— Пожалуй, - согласился Локи. - Итак, по условиям поединка ты и твой соперник должны будете написать по стихотворению. Форма стихотворения - вампирический сонет.
— Что это такое? - спросил я.
Локи вопросительно посмотрел на Бальдра.
— Мы тебе разве не рассказывали? - опечалился Бальдр. - Промах, промах.
Вампирическим сонетом называется стихотворение, состоящее из двенадцати строк. Размер, рифма или ее отсутствие - это произвольно. Главное, чтобы последняя строка как бы отсасывала из стихотворения весь смысл, выражая его в максимально краткой форме. Она должна содержать квинтэссенцию стихотворения. Это символизирует возгонку красной жидкости в баблос, который ты затем ритуально предлагаешь комаринской музе. Понял?
— Примерно, - сказал я.
— Но это лирическое правило, - продолжал Бальдр. - Оно не строгое.
Каждый решает сам, как именно передать смысл стихотворения в одной строчке.
Ведь только автор знает, о чем оно на самом деле, верно?
Локи важно кивнул.
— Еще одно правило вампирического сонета - он пишется обратной лесенкой. Получается как бы лестница смыслов, символизирующая восхождение вампира к высшей сути. Но это, в общем, тоже не обязательно.
— Обратной лесенкой - это как?
— Как Маяковский, - сказал Бальдр. - Только наоборот.
Я не понял, что он имеет в виду - но не стал уточнять, поскольку правило было необязательным.
Локи поглядел на часы.
— Пора начинать. Я пока что все приготовлю. А ты сходи в туалет. Если тебе не повезет, следующие сорок часов ты будешь парализован.
Он поставил баул на стол. Я вышел из комнаты и отправился в туалет.
Я где-то читал, что многих великих людей вдохновение осеняло именно в туалете. Это похоже на правду, потому что именно там мне в голову пришла одна не вполне порядочная, зато многообещающая идея.
Настолько многообещающая, что я не колебался ни секунды и перешел к ее воплощению в жизнь так же безотлагательно, как бомж в метро нагибается, чтобы поднять замеченный на полу кошелек.
Выйдя в коридор, я быстро дошел на цыпочках до кабинета, тихонько отворил дверь, добежал до секретера, открыл его (в отличие от ящиков картотеки он не скрипел) и взял наугад первую попавшуюся пробирку из развала, стараясь не звякнуть стеклом. Это оказался "Тютчев + албанск. source code". То, что надо, подумал я и выплеснул содержимое в рот.
— Рама, ты где? - позвал Локи из гостиной.
— Иду, - ответил я, - я тут окна закрываю. На всякий случай.
— Правильно делаешь, - ответил Локи.
Через несколько секунд я вошел в гостиную.
— Волнуешься? - спросил Бальдр. - Вид у тебя бледный.
Я промолчал. Я не хотел говорить, потому что принял слишком большую дозу препарата, и мог ляпнуть что-нибудь не то.
— Ну вот, - сказал Локи, - все готово.
Я посмотрел на стол.
На нем был собран агрегат странного вида - ноутбук, соединенный с мобильным телефоном и той самой коробкой, которую я видел в саквояже. Теперь коробка мигала красным индикатором, а рядом с ней была разложена широкая матерчатая лента с резинками и крючками. На ней был закреплен шприц с громоздким электрическим механизмом. От этого механизма к мигающей коробке шли два провода. Кроме того, на на столе лежала обойма одноразовых игл с зелеными муфточками.
— Что это? - спросил я.
— Значит так, - сказал Локи. - Видишь шприц? В нем транквилизатор. Как я уже говорил, он вызывает практически полный паралич всего тела примерно на сорок часов. Шприц дистанционно управляется через сервопривод, подключенный к компьютеру. Ваши стихи будут мгновенно отправлены известной тебе особе, причем она не будет знать, какое стихотворение написано тобой, а какое Митрой. Когда она прочтет их и выберет победителя, решение будет так же мгновенно передано назад. Тогда включится один из соединенных с шприцем сервомоторов - твой или на руке у Митры. Вслед за инъекцией последует оглашение дуэльного ордера и его немедленное исполнение. Вопросы?
— Все ясно, - ответил я.
— Тогда сядь, пожалуйста, за компьютер.
Я подчинился.
— Закатай рукав…
Когда я сделал это, Локи намочил ватку в спирту и принялся протирать мне локтевой сгиб.
— Мне сейчас плохо станет, - томно сказал я.
Я не кокетничал. Правда, дело было не в манипуляциях Локи, а в принятом препарате.
— Ты сам этого хотел, - сказал Локи. - Думать раньше надо было. Сейчас будет немного больно - введу иголочку…
— Уй! - дернулся я.
— Все-все. Теперь не шевели рукой, дай закрепить повязку… Вот так…
— Как я этой рукой печатать буду? - спросил я.
— Осторожно и медленно, вот как. Времени предостаточно, можно набить одним пальцем… Посмотри-ка на экран.
Я поглядел на экран.
— В верхнем углу часы. Отсчет времени пойдет с момента, когда тебе и Митре будут объявлены темы для стихосложения.
— А они что, разные? - спросил я.
— Увидим. У каждого из вас ровно полчаса времени. Кто не представит свое стихотворение за этот срок, автоматически считается проигравшим. Готов?
Я пожал плечами.
— Значит, готов.
Локи вынул мобильный и поднес его к уху.
— У вас все работает? - спросил он. - Отлично. Тогда начинаем.
Сложив телефон, он повернулся ко мне.
— Время пошло.
На экране ноутбука возникли два прямоугольника. Над левым было слово "Митра"; над правым "Рама". Потом внутри прямоугольников стали по одной появляться буквы, словно кто-то печатал на машинке. Митре досталась тема "Комарик". Моя звучала так - "Князь Мира Сего".
Это было удачей, потому что Тютчев, связь с которым я уже ощущал, мог многое сказать по этому поводу.
Проблема заключалась в том, что словесные оболочки всех моих мыслей стали удивительно убогими и однообразными: албанский был совсем молодым, но уже мертвым языком. Впрочем, проблему формы предстояло решать позже - сперва надо было разобраться с содержанием, и я погрузился в созерцание открывшихся мне горизонтов духа.
Я не узнал ничего интересного про жизнь девятнадцатого века. Зато я сразу понял, что означало известное тютчевское четверостишие "Умом Россию не понять, аршином общим не измерить, у ней особенная стать, в Россию можно только верить". Как оказалось, поэт имел в виду почти то же самое, что создатели моей любимой кинотрилогии "Aliens".
В фильме эффективная форма жизни зарождалась внутри чужого организма и через некоторое время заявляла о себе оригинальным и неожиданным способом. В российской истории происходило то же самое, только этот процесс был не однократным, а циклично-рутинным, и каждый очередной монстр вызревал в животе у предыдущего. Современники это ощущали, но не всегда ясно понимали, что отражалось в сентенциях вроде: "сквозь рассыпающуюся имперскую рутину проступали огненные контуры нового мира", "с семидесятых годов двадцатого века Россия была беременна перестройкой", и тому подобное.
"Особенная стать" заключалась в непредсказуемой анатомии новорожденного. Если Европа была компанией одних и тех же персонажей, пытающихся приспособить свои дряхлеющие телеса к новым требованиям момента, Россия была вечно молодой - но эта молодость доставалась ценой полного отказа от идентичности, потому что каждый новый монстр разрывал прежнего в клочья при своем рождении (и, в полном соответствии с законами физики, сначала был меньшего размера - но быстро набирал вес). Это был альтернативный механизм эволюции - разрывно-скачкообразный, что было ясно вдумчивому наблюдателю еще в девятнадцатом веке. Никаких обнадеживающих знаков для нацеленного на личное выживание картезианского разума в этом, конечно, не было - поэтому поэт и говорил, что в Россию можно "только верить".
В результате этого прозрения я лишний раз понял, какое мужество и воля требуются, чтобы быть вампиром в нашей стране. А практическим следствием был дополнительный градус презрения к халдейской элите - этим вороватым трупоедам, пожирающим остатки последней разорванной туши и думающим из-за этого, что они что-то здесь "контролируют" и "разруливают". Впрочем, им еще предстояла встреча с новорожденным, который пока что набирался сил, прячась где-то между переборками грузового отсека.
Все эти мысли пронеслись сквозь мой ум всего за минуту-две. А потом я почувствовал, что из меня наружу рвется грозный мистический стих-предупреждение - и как раз на заданную тему.
Я записал все что мог. Это было трудно, потому что в албанском имелось мало подходящих конструкций для фиксации тончайших духовных образов, открывшихся моему мысленному взору, а все остальные речевые парадигмы были блокированы, и каждое слово надо было долго отдирать от днища ума. Мне приходилось подбирать очень приблизительные подобия, сильно проигрывавшие рафинированной образности девятнадцатого века. Но зато стих выиграл в экспрессии. Когда я дописал его, у меня осталось еще целых пять минут, чтобы внимательно перечитать написанное.
Получилось вот что:

СТАС АРХОНТОФФ


Зачем скажи Начальнег Мира
Твой ладен курицца бин серой?
Кто Бени, Фици, Ары пира?
Они тваи акционеры?




Зачем ты так нипабедимо
Керзою чавкаиш в ацтои?
Каму кадиш в тумани виннам
Под купалами Главмосстройа?




Ты щаслеф. Ветир мньот валосья,
Литит салома тибе ф морду.
Но биригис. Твой след ф навози
Уж уведал Начальнег Морга.



Я перечитал это мрачное пророчество три раза, проверяя и исправляя ошибки. Переправив "они" на "ани", я с гордостью ощутил, что сам не понимаю написанного до конца. Ясно было только происхождение названия: существовал гностический текст "Ипостась Архонтов", который мы проходили на уроке дискурса. Я, помнится, подумал тогда, что это хорошее имя для московского ресторатора ("любимец московской богемы Ипостас Архонтов открывает новый гламурный вертеп "Лобковое Место"…) А теперь боевая муза нашарила Ипостаса в моей памяти.
Особенно мне нравилась двенадцатая строка: одной из проекций словосочетания "уж уведал" на стандартный русский было "уж увядал", и тогда грозный смысл всего стиха, предрекающего гибель князю мира сего - той самой гностической змее с головой льва (змея, уж - какая разница), - концентрировался в одной точке, как и требовалось. Впрочем, речь здесь могла идти и о самой Иштар - из-за ее длинных змееподобных шей. Но чернуху я отогнал.
Кроме того, трудно было не обратить внимание на эти купола, которые один из моих прошлых поэтических визитеров сравнил с мигалками. Вот так в душе простого русского вампира встречаются великие эпохи нашей истории - и тихо жмут друг другу руки…
Я кликнул по кнопке "Send" за двадцать секунд до того, как покрасневшая секундная стрелка на моем экране пересекла финишную черту. Я успел.
Экран замигал и погас. Когда он загорелся снова, его разделила надвое вертикальная полоса. Мое стихотворение появилось справа. А слева возник стих, написанный за это время Митрой. Выглядел он так:

COME RЯ


Комар
на ладони,
хоть крохотный,
из-за пропорций
тела
похож на могучего воина,
ушедшего в думы.
головка совсем небольшая,
торс длинный и круглый.
будь он человеком,
он был бы -
герой.



Митра сделал беспроигрышный ход.
Это, несомненно, был самый подлый способ ведения боя - грамотное и политически корректное стихотворение бескрылого карьериста, наподобие какой-нибудь думы о юном Ленине из семидесятых годов прошлого века. Комар во все времена был для вампиров тем же, чем сакура для японцев - символом красоты, совершенной в своей мимолетности. И еще, кажется, в этом был мистический подтекст: на фреске в хамлете Энлиля Маратовича была изображена смерть графа Дракулы, благородного рыцаря в латах, из разверстой груди которого улетал в серое небо смиренный комарик души.
Митра написал свое стихотворение обратной лесенкой, о которой говорил Бальдр - теперь я понял, наконец, что это такое.
Вот только он не вполне изящно справился с двенадцатой строкой. Комар, конечно, герой - кто бы спорил. Как говорится, жил, жив и будет жить. Только правильно было "он был бы героем".
И тут до меня дошло. Он не просто называл комара героем, он еще и сравнивал его с Герой. Это, конечно, было бронебойным комплиментом - несмотря на длинный круглый торс и небольшую голову. Все равно что назвать девушку попроще ангелом.
Зато я написал о самом главном, думал я жалобно, и в моем стихотворении дышит подлинная поэтическая сила. В нем затронуты важнейшие мировоззренческие пласты и видна драма человеческого духа. А главное, в нем полностью отражены все культурные и сущностные проблемы современной цивилизации…
Но в глубине души я уже понимал, что проиграл. Стихотворение Митры было лучше, это подтвердил бы любой вампир. Оставалась только надежда, что Гера узнает меня по особенностям стиля. Тогда, если она захочет…
Экран снова замигал, и я понял, что сейчас моя судьба решится. Та его половинка, где было стихотворение Митры, потемнела, и на ней появилась надпись - по диагонали, поверх стихотворных строчек, словно кто-то писал маркером прямо по экрану:

"Чмок тя." Это ничего еще не значит, подумал я упрямо. Через секунду потемнела моя половинка экрана. А потом по ней пробежала размашистая жирная строка: "В Бобринец, тварино!"

Я ощутил легкую боль в районе локтевого сгиба, где игла уходила под кожу, и решил, что сбил повязку неловким движением. Я протянул было к ней свободную руку, чтобы поправить - но рука мне не подчинилась. А затем волна какой-то принудительной усталости прошла через мой ум, и я потерял к происходящему интерес.
Следующие час или два я помню только отрывками. Передо мной несколько раз появлялись лица Бальдра и Локи. Локи вынул из моей руки иглу, а Бальдр казенным голосом зачитал дуэльный ордер Митры. Он был следующего содержания:

"Локи Девятому от Митры Шестого. Служебное. Дуэльный Ордер. Рама Второй ведет себя глупо и нагло. Но это вызывает к нему только жалость. В случае моей победы в этом дурацком состязании прошу привязать его к той самой шведской стенке, от которой я когда-то отвязал его, чтобы ввести в наш мир. На столе перед ним я прошу поставить монитор, куда будет передаваться изображение с камеры на булавке моего галстука. Я хочу, чтобы Рама Второй во всех подробностях увидел мою встречу с той особой, чьим терпением и доброжелательностью он так нахально злоупотреблял. Мною движет двоякое чувство. Первое, я хочу, чтобы он понял, как следует вести себя воспитанному мужчине, общаясь с дамой. Второе, я хочу развлечь Раму Второго, зная его склонность к подобным зрелищам. Пора, наконец, разорвать эксклюзивную связь с нацистским асом Руделем, в которой Рама Второй ищет спасения от одиночества. Готов за это к встрече с Богом. Митра Шестой."

Я разозлился даже в своем мутном трансе - но всей моей злобы было недостаточно для того, чтобы пошевелить пальцем.
Локи с Бальдром оторвали меня от стула и понесли в кабинет. Оба Набоковых смотрели на меня в упор - с предельной брезгливостью, словно не могли простить мне поражения.
Потом меня привязали к шведской стенке. Я почти не чувствовал прикосновений Бальдра и Локи. Только когда мне слишком сильно вывернули руку, я ощутил тупую, будто обернутую ватой боль. Затем Бальдр вышел, и я остался наедине с Локи.
Локи остановился передо мной и некоторое время изучал мой глаз, оттянув мне пальцем веко. Затем он сильно ущипнул меня за живот. Это оказалось очень болезненным: живот, оказывается, сохранил чувствительность. Я попытался застонать, но не смог. Локи ущипнул меня еще раз, гораздо сильнее. Боль стала невыносимой, но я никак не мог на нее отреагировать.
— Дурак! - сказал Локи. - Дурак! Что ты из себя строишь, а? Причем тут "Ипостась Архонтов?" Ты кто у нас вообще такой - комаринский пацан или левый мыслитель? "Князь мира сего" и "Комарик" - это одна и та же тема! Одна и та же! Только формулировка разная. Неужели не понятно?
Он снова ущипнул меня - так, что у меня потемнело в глазах.
— Мы все были уверены, что ты победишь, - продолжал он. - Все! Даже время тебе дали, чтоб ты в кабинет сходил и препарат выбрал какой хочешь. Я на тебя весь свободный баблос поставил, целых пять граммов. Столько за всю жизнь не скопить! Ты сволочь, вот ты кто!
Я ожидал, что он еще раз ущипнет меня, но вместо этого он вдруг расплакался - старческим, слабым и бессильным плачем. Потом вытер рукавом слезы вместе с размытым гримом и сказал почти дружелюбно:
— Знаешь, Рама, как говорят - у каждого в хамлете есть свой принц Датский. Оно, конечно, понятно. Но твой что-то совсем обнаглел - об него уже все вокруг спотыкаться начали. Пора тебе завязывать с этими левыми понтами.
Надо взрослеть. Потому что эта дорога никуда тебя не приведет - это я тебе как старший товарищ говорю. Знаешь песню - "земля, небо, между землей и небом война…" Не думал, про что она? Я тебе скажу. Война потому идет, что никто не знает, где небо, а где земля. Есть два неба. Два противоположных верха. И каждый из них хочет сделать другой верх низом. Это уже потом он землей называться будет, когда вопрос решится. Но в какую сторону он решится, никто не в курсе. И ты в этой войне полевой командир, понял? Князь мира сего - это ты. А не можешь - пойди в дальний окоп и застрелись. Только сначала язык передай по эстафете. И застрелись не в дурацком стишке, а в реальном времени. Вот так…
Я глубоко вдохнул, и в этот момент он с невероятной силой ущипнул меня прямо за пупок. Я на несколько секунд потерял сознание от боли - Локи, похоже, был на конфете смерти. Когда я пришел в себя, он уже успокоился.
— Извини, - сказал он. - Это из-за баблоса. Сам должен понимать…
Я понимал. Поэтому, когда в комнату вошел Бальдр, я испытал большое облегчение.
Придвинув стол ко мне вплотную, Бальдр поставил на него ноутбук, от которого в коридор тянулись переплетающиеся провода. Повернув экран так, чтобы мне удобно было смотреть, он спросил:
— Тебе все видно? А?
Приложив ладонь к уху, он подождал моего ответа - и, не дождавшись его, продолжил:
— Молчание - знак согласия, хе-хе… Условия ордера выполнены. Надо сказать, Рама, что тебе очень повезло. К этому моменту ты мог бы много раз расстаться с жизнью. А ты жив и здоров. И отделаешься, похоже, только синяком на локте. Поздравляю, дружок.
Я видел экран хорошо. На нем было разлито сероватое мерцание, в котором нельзя было выделить ничего осмысленного.
— Митра включит трансляцию сам, - сказал Бальдр. - Счастливо оставаться.
Я предполагал, что Локи еще раз ущипнет меня на прощанье, но этого не произошло. Хлопнула дверь, и я остался один.
Долгое время экран стоящего передо мной ноутбука показывал серую рябь, какая бывает, если включить телевизор на ненастроенный канал. Потом его перерезала яркая горизонтальная черта. Она растянулась на весь экран, и я увидел Митру. Точнее, его отражение - он стоял перед зеркалом и причесывался.
— Пятый, пятый, я седьмой, - сказал он и улыбнулся. - Как слышно?
Он показал на блестящую булавку на своем галстуке, а затем потер ее пальцем. Я услышал звук наподобие далекого грома.
— Просто поразительно, до каких высот дошла техника. Но все же границы у прогресса есть. Меня всегда занимало, можно ли снять камерой наш полет?
Сегодня мы это узнаем. Гера назначила мне встречу в Хартланде, на самом донышке. У девочки есть стиль. Сам понимаешь, добираться туда я должен не на машине, а на крыльях любви. Вот интересно, хватило бы энтузиазма у тебя?
Он отвернулся от зеркала, и я перестал его видеть. Теперь передо мной было просторное помещение с наклонными окнами - видимо, большой лофт. Мебели почти не было, зато вдоль стены стояли статуи известных людей - Мика Джаггера, Шамиля Басаева, Билла Гейтса, Мадонны. Они были как бы вморожены в глыбы черного льда, а на их лицах застыли гримасы страдания. Я знал, что это московская мода, навеянная "Хрониками Нарнии" - существовала дизайнерская фирма, специализирующаяся на таком оформлении интерьера, и это было не особенно дорого.
Потом я увидел руки Митры. Они держали флакон в виде сложившей крылья мыши - Митра специально поднес его к груди, где была камера, чтобы я его рассмотрел. Флакон исчез из моего поля зрения, и я услышал звон разлетающегося стекла - Митра швырнул его на пол, словно рюмку после выпитого тоста.
Я увидел белое кожаное кресло. Оно приблизилось, заехало за край экрана и исчезло. Передо мной оказалась решетка камина. Решетка долго не двигалась - видимо, не двигался и сидящий в кресле Митра. А потом картинка пропала, и по экрану поползли серые полосы помех. Звук тоже пропал.
Пауза продолжалось очень долго - не меньше двух часов. Я задремал.
Когда на экране снова появилась картинка, она была беззвучной. Возможно, я что-то пропустил.
На меня плыл узкий коридор, вырубленный в толще камня. Это был Хартланд. Входя в алтарную комнату, Митра каждый раз кланялся сухой голове над алтарем. Я даже не знал, что так принято делать - мне об этом никто не говорил.
В одной из комнат у алтаря стояла Гера. Я узнал ее сразу, несмотря на необычный для нее наряд - длинное платье, простое и скромное, которое делало ее похожей на школьницу. Оно очень ей шло. Если бы я мог выключить компьютер, я бы это сделал. Но заставить себя зажмуриться я не смог.
Гера не подошла к Митре, а повернулась и исчезла в боковом проходе - там, где было темно. Митра пошел за ней следом.
Сначала экран оставался черным. Потом на нем возникло пятно света. Оно превратилась в белый прямоугольник дверного проема. Я снова увидел Геру. Она стояла, опершись о стену и склонив голову - будто грустя о чем-то. И была похожа на деревце, какую-нибудь начинающую иву, трогательно старающуюся прижиться на берегу древней реки. Дерево Жизни, которое еще не знает, что оно и есть Дерево Жизни. Или уже знает… Митра остановился, и я почувствовал - увиденное взволновало его так же, как и меня.
Затем Гера снова исчезла.
Митра вошел в комнату. В ней были люди. Но я не успел их рассмотреть - что-то случилось. На экране замелькали зигзаги и полосы, мелькнуло чье-то лицо, закрытое марлей и очками, и камера уткнулась в стену. Теперь я с близкого расстояния видел пупырышки краски.
Я смотрел на них несколько минут. Потом камера совершила оборот, и я увидел потолок с яркими лампами. Потолок пополз вправо: видимо, Митру куда-то волокли. В кадре мелькнул железный стол и стоящие за ним люди в хирургическом облачении - правда, металлические предметы, которые они держали в руках, больше походили на магические инструменты, чем на что-то медицинское. Затем все закрыла белая ширма, скрывшая от меня стол и хирургов, но за секунду перед этим по экрану проплыла рука, которая держала круглый предмет размером с мяч. Она держала его как-то странно. Я не сразу догадался, как, а потом сообразил - за волосы. И только когда круглый предмет скрылся из вида, я понял, что это такое.
Это была отрезанная голова Митры.
Долгое время экран показывал только подрагивающую от подземного сквозняка ткань ширмы. Иногда мне казалось, что до меня долетают голоса, но я не понимал, откуда они - из динамиков ноутбука или из соседней квартиры, где громко работает телевизор. Несколько раз я впадал в забытье. Не знаю, сколько прошло часов. Транквилизатор постепенно прекращал действовать - мои пальцы стали понемногу шевелиться. Потом мне удалось пару раз поднять и опустить подбородок.
За это время меня посетило много мыслей. Самая любопытная была такой - Митра на самом деле вовсе не отвязывал меня от шведской стенки, и все произошедшее с тех пор - просто галлюцинация, которая в реальном времени заняла лишь несколько минут. Эта догадка напугала меня всерьез, потому что казалась очень правдоподобной на телесном уровне: моя поза была в точности такой, как в тот далекий день, когда я пришел в себя и увидел сидящего на диване Браму. Но потом я сообразил, что стоящий передо мной ноутбук все-таки доказывает реальность всего случившегося с тех пор. И, словно чтобы дать мне дополнительное доказательство, закрывавшая объектив ширма исчезла.
Я снова увидел помещение, залитое ярким светом. Теперь железного стола и хирургов в нем не было - и стало понятно, что это обычная алтарная комната. Только совсем новая, с каким-то техническим мусором на полу, и пустая - еще без алтаря. Вместо него перед стенной нишей громоздилась сложная медицинская аппаратура, укрепленная на дырчатой алюминиевой раме.
Кроме приборов, рама поддерживала висящую перед стеной голову, укутанную в рулон снежно-белых бинтов.
Глаза головы были закрыты. Под ними чернели широкие синяки. Под носом был полустертый потек крови. Другой потек крови засох у края губ. Голова тяжело дышала через вставленные в нос прозрачные трубки, уходившие к какому-то медицинскому ящику. Я подумал, что кто-то успел сбрить Митре его эспаньолку. И понял, что это не Митра.
Это была Гера.
И в тот самый момент, когда я ее узнал, она открыла глаза и посмотрела на меня - точнее, туда, где была камера. Ее распухшее лицо вряд ли могло отражать эмоции, но мне показалось, что на нем мельнули испуг и жалость.
Потом ее забинтованная голова поехала в сторону, исчезла за краем экрана, и наступила тьма.



А 3,14-LOGUE

Прибывшее с курьером письмо - всегда подарок судьбы, потому что заставляет ненадолго вылезти из хамлета. А когда письмо вдобавок так красиво выглядит и тонко пахнет…
Конверт был розового цвета и благоухал чем-то легким, совсем простым и недостижимым - не одеколоном, а как бы составной частью одеколона, секретным внутрипарфюмным ингредиентом, который почти никогда не достигает человеческого носа в одиночестве. Запах тайны, рычагов власти и глубин могущества. Последнее было верно в самом буквальном смысле - пакет был от Иштар.
Я разорвал бумагу вместе со слоем мягкой подкладки. Внутри лежал черный бархатный мешочек, стянутый тесьмой. К нему прилагался сложенный вдвое лист бумаги с напечатанным текстом. Я уже понял, что найду в бархатном чехле, поэтому решил начать с письма.

"Чмоки, аццкий сотона.

Сколько мы не виделись? Я посчитала, получается, целых три месяца.
Извини, что я не нашла минутки, чтобы связаться с тобой, просто было много дел. Тебе, наверно, интересно, как я сейчас живу и что со мной происходит.
Знаешь, этого не передать в словах. Все равно что стать носовой фигурой огромного корабля - чувствовать каждого из его матросов, и одновременно рассекать океан времени своим собственным телом. Представь себе, что ты капитан корабля, и одновременно такая носовая фигура. У тебя нет ни рук, ни ног - зато ты решаешь, как развернутся паруса. В паруса дует ветер - это ветер человеческих жизней, а в трюмах совершается таинственная работа, благодаря которой существование человека обретает смысл и становится баблосом.
Есть, конечно, в этом и неприятные стороны. Самое неприятное - конечная перспектива. Ты знаешь, что случилось со старушкой, которая была нашей прежней Примадонной. Это, конечно, ужасно, и мне ее очень жаль. Но я знаю, что тоже когда-нибудь увижу в руках у вошедших в комнату желтый шелковый шарф… Так уж устроена жизнь, и не нам ее менять. Теперь я понимаю, почему Борисовна так много пила последние полгода. С ней жестоко обошлись. Когда в скале долбили новую камеру, она всех спрашивала, что это за стук, но окружающие делали вид, что ничего не слышат и уверяли ее, что это ей кажется. А потом, когда отнекиваться стало невозможно, стали врать, что ремонтируют лифт. А под конец даже стали гнать, что это строят подземный тоннель для правительственной ветки метро - чтобы ездить с Рублевки прямо в Кремль. Она все понимала, но ничего не могла поделать. Ужас, правда?
Я с самого начала хочу поставить дело так, чтобы со мной никто никогда не смел вести себя подобным образом. Мне нужны будут надежные друзья, на которых я смогу опереться. Я собираюсь ввести особое отличие - "друг Иштар".
Теперь место в нашей иерархии будет определяться исключительно этим титулом.
Ты будешь первым другом Иштар, потому что ближе тебя у меня никого нет. И я сделаю для тебя все. Хочешь хамлет, как у Энлиля? Теперь это вполне реально.
Насчет Митры. Я знаю, ты все видел. Наверно, ты передумал много разной чернухи про то, что произошло. На самом деле так всегда бывает, когда у богини меняется земная личность. Для того, чтобы соединить новую голову с главным умом в позвоночнике, нужен нервный мост, еще один язык, который становится связующим звеном. Для языка это, конечно, не гибель - он просто возвращается к истоку. Но Митра ушел навсегда, и это грустно. До самой последней секунды он ни о чем не догадывался.
Между прочим, Энлиль с Мардуком думали, что это будешь ты. Не то, чтобы тебя откармливали как барана, но уверенность у них была почти полной.
Отсюда и равнодушное отношение к твоему образованию. Ты, наверно, замечал, что никто кроме меня особо не интересуется твоей судьбой и не стремится ввести тебя в общество. Наверно, тебе казалось, что ты живешь как бы на отшибе нашего мира? Теперь ты знаешь, в чем дело.
Случившееся стало для Энлиля большой неожиданностью. Для меня тоже это был ужасно трудный выбор - решить, кто из вас останется жить. Выбрав тебя, я пошла против всех. Так что учти - кроме меня, друзей у тебя нет. Но со мной они тебе и не понадобятся.
Можешь не бояться, коленом я тебя больше не ударю. У меня его теперь нет. Зато есть баблос. И он теперь весь наш. Весь наш, Рама! А насчет всего прочего - что-нибудь придумаем.
Остальное при встрече. И не заставляй богиню ждать.

Иштар IV

ЗЫ Ты просил, чтобы я напомнила тебе про конфету смерти, когда будем встречаться в следующий раз. Типа, напоминаю…:)"

Вместо подписи было красное факсимиле, похожее на размашисто написанное слово "Ишь"; ниже помещалась печать с древним изображением крылатого существа, немного напоминающего птицу-гаруду. Если имелась в виду Великая Мышь, то художник ей польстил.
Я поглядел в окно. Темнело; падали медленные редкие снежинки. Не очень-то хотелось лететь куда-то сквозь зимнюю ночь. Но других вариантов не предвиделось. Я понял, что уже не думаю о ней, как о Гере. Все теперь было по-другому.
Сев на диван, я распустил горловину бархатного чехла. Внутри, как я и ожидал, был флакон. Но его дизайн сильно изменился. Раньше пропуском к Иштар служил маленький темный сосуд в виде сложившей крылья мыши, с черепом вместо пробки. Теперь флакон был сделан из белого матового стекла и имел форму женского тела без головы - крохотная пробка походила на высоко обрубленную шею. Это было жутковато и напоминало о той великой жертве, которую приносила богиня. Видимо, Иштар была настроена серьезно. Будет много перемен, подумал я, и мне, наверно, повезло, что я оказался по нужную сторону водораздела. Но на душе у меня скребли черные кошки.
Уронив единственную каплю на язык, я сел в кресло и стал ждать.
Наверно, если бы за стеной снова заиграл грозный "Реквием" Верди, это было бы уместно. Но сейчас стояла полная тишина. Работал висящий на стене телевизор - но без звука.
Впрочем, в звуке не было нужды, все было ясно и так. На экране кипела жизнь, сверкали вспышки салюта под южным небом, смеялись загорелые лица.
Отмахивая радиомикрофоном как саблей, плясал похожий на странную помесь козла и греческого бога международный певец Мирча Беслан в майке с загадочной надписью "30cm = 11 3/4 in". На несколько минут я погрузился в созерцание. Мирча пел в сопровождении оркестра, который начинал играть, когда ему требовалось перевести дух. По нижней части экрана бежала строка перевода:

"Бывает, бывает - девушка делает парню йо-йо-йо, и отвлекается - ей кажется, наверно, что она выглядит нелепо, или парню скучно, потому что он уже долго ничего не говорит… Или ей кажется, йо-йо-йо, что надо отвлечься на минутку и романтически посмотреть в окно на луну… Девушки, не отвлекайтесь! Йо-йо-йо, мужчина переживает в это время лучшие минуты жизни.
И если он молчит, то только из боязни спугнуть прекрасное мгновение неосторожным словом… Йо-йо-йо-йо-йо!"

Мирча Беслан сделал паузу, и вступили трубы оркестра - хоть их и не было слышно, о мощи вдува можно было судить по багровым от напряжения лицам трубачей. Я поглядел в темноту за окном и подумал - ну что ж, реквием как реквием, не хуже любого другого…
Только вдруг это и правда реквием? Может быть, Иштар просто нужен еще один язык?
Меня охватил жуткий, ни с чем не сравнимый ужас. Впрочем, я знал, что в наши дни это обычное чувство, и подводить под него рациональную базу глупо.
Придется привыкать, и все. В коридоре пробили часы. А теперь, понял я, действительно пора. Как там пели до Беслана?
"Я хотел бы пешком, да видно мне не успеть…" Мой ум нарисовал обычный наглый маршрут: через дымоход к звездам. Встав с кресла на черные мозолистые кулаки, я кое-как разбежался по пульсирующей комнате, бросился в зев камина, выбился по трубе в холодное небо и медленными кругами стал набирать высоту.
Вокруг летели крупные, но редкие хлопья снега, и сквозь их белую пелену огни Москвы просвечивали особо таинственно и нежно. Город был так красив, что у меня захватило дух. И через несколько минут в моем настроении произошла перемена. Ужас исчез; на смену ему пришли умиротворение и покой.
Помнится, Ганс Ульрих Рудель испытал нечто подобное в рождественском небе над Сталинградом - когда мысли о войне и смерти вдруг сменились сверхъестественным чувством безмятежного мира. И, пролетая над коптящими в снегу танками, он запел: "Тихая ночь, святая ночь…" Было слишком холодно, чтобы петь. На дворе стояло другое тысячелетье, и под моим крылом коптили не танки, а иномарки спешащих за город халдеев. Да и ночь вокруг, если честно, не отличалась святостью. Но все же мир был прекрасен, и я дал себе слово, что обязательно задокументирую эту секунду со всем тем, что чувствую и думаю - сделаю, так сказать, мгновенный слепок своей души, чтобы никогда не забыть этот миг. Я напишу об этом снеге, думал я, об этом сумраке и о таинственных огнях внизу.
И еще я обязательно напишу о том, что стал другим.
Раньше я вел себя очень глупо, Локи был прав. Но с тех пор я поумнел и многое понял. Понял про жизнь, про себя, про датского принца и про Ганса Ульриха Руделя. И сделал свой выбор.
Я люблю наш ампир. Люблю его выстраданный в нищете гламур и выкованный в боях дискурс. Люблю его людей. Не за бонусы и преференции, а просто за то, что мы одной красной жидкости - хоть, конечно, и под разным углом. Смотрю на державные вышки, сосущие черную жидкость из сосудов планеты - и понимаю, что нашел свое место в строю.
Превед, комарищ!
Только строй держать надо будет крепко: впереди у нас непростые дни.
Потому что ни красной, ни черной жидкости в мире не хватит на всех. И значит, скоро к нам в гости придут другие вампиры - пудрить нашему Ваньке ум "Б", кося хитрым глазом и соображая, как бы половчее отсосать наш баблос. И тогда линия фронта вновь пройдет через каждый двор и каждое сердце.
Но о том, как сохранить нашу уникальную объединительную цивилизацию с ее высокой сверхэтнической миссией, мы будем думать позже. А сейчас вокруг покойно и просторно, и навстречу несутся большие, как бабочки, звезды снега.
И с каждым взмахом крыл я все ближе к своей странной подруге - и, чего греха таить, баблосу тоже. Который теперь весь наш.
Весь наш.
Весь наш.
Весь наш.
Весь наш.
Весь наш.
Сколько раз надо повторить эти слова, чтобы понять их смысл до конца? А он, между тем, прост: альпинист Рама Второй рапортует о покорении Фудзи.
Впрочем, тут есть один серьезный нюанс. И об этом обязательно надо сказать несколько слов.
Вершина Фудзи - совсем не то, что думаешь о ней в детстве. Это не волшебный солнечный мир, где среди огромных стеблей травы сидят кузнечики и улыбаются улитки. На вершине Фудзи темно и холодно, одиноко и пустынно. И это хорошо, ибо в пустоте и прохладе отдыхает душа, а тот, кому случается добраться до самого верха, невыносимо устает от дороги. И он уже не похож на начинавшего путь.
Я даже не помню, каким я был. То, что всплывает в моем сознании, больше похоже на эхо просмотренных фильмов, чем на отпечаток моей собственной истории. Я вижу внизу пунктиры света и вспоминаю, что там улицы, где я совсем недавно гонял на роликовой доске. Тогда у моих перемещений в пространстве не было никакой цели. Потом меня возили по этому городу в черной машине, но я еще не знал до конца, куда я еду и зачем. А теперь я знаю все - и лечу высоко в ночном небе на упруго скрипящих черных крыльях.
Вот так, постепенно и незаметно для себя, мы становимся взрослыми. Приходят покой и ясность - но мы платим за это нашей наивной верой в чудо.
Когда-то звезды в небе казались мне другими мирами, к которым полетят космические корабли из Солнечного города. Теперь я знаю, что их острые точки - это дырочки в броне, закрывающей нас от океана безжалостного света.
На вершине Фудзи чувствуешь, с какой силой давит этот свет на наш мир. И в голову отчего-то приходят мысли о древних.
"Что делаешь, делай быстрее…" Какой смысл этих слов? Да самый простой, друзья. Спешите жить. Ибо придет день, когда небо лопнет по швам, и свет, ярости которого мы даже не можем себе представить, ворвется в наш тихий дом и забудет нас навсегда.

Писал Рама Второй, друг Иштар, начальник гламура и дискурса, комаринский мужик и бог денег с дубовыми крыльями.

Вершина Фудзи, время зима.