проза В.Пелевин "Священная книга оборотня".

*

– То, что вы сейчас услышите, – сказал лорд Крикет, – принято относить к области эзотерического знания. Поэтому просьба сохранять услышанное в секрете. Информация, которой я собираюсь с вами поделиться, восходит к ложе «Розовый Закат», еще точнее – к Алистеру Кроули, Дэвиду Боуи, Пет Шоп Бойз и их линии тайной передачи. Требование секретности, о котором я говорю, принципиально не столько для ложи, сколько для вашей собственной безопасности. Принимаете ли вы это условие?
Мы с Александром переглянулись.
– Да, – сказала я.
– Да, – чуть помедлив, повторил Александр.
Лорд Крикет тронул клавишу ноутбука. На стене возникла диаграмма – сидящий в лотосе человек, по позвоночнику которого проходила вертикальная линия. На этой линии размещались помеченные санскритскими знаками символы, похожие на разноцветные шестеренки с разным числом зубцов.
– Вы, вероятно, знаете, что человек – не просто физическое тело с нервной системой, замкнутой на восприятии материального мира. На тонком плане человек представляет собой психоэнергетическую структуру, которая состоит из трех энергетических каналов и семи психических центров, называемых чакрами.
Лорд Крикет провел пальцем по чему-то вроде велосипедной цепи, соединявшей шестеренки на позвоночнике.
– Эта тонкая структура не только регулирует духовную жизнь человека, но и отвечает за то, каким ему представляется окружающий мир. Каждая чакра связана с определенным набором психических проявлений, на которых я не буду останавливаться. Нам важно то, что, в соответствии с традиционным оккультным воззрением, духовный прогресс заключен в подъеме по центральному энергетическому каналу силы, называемой «кундалини», или «змеиная сила».
На экране появилась часть диаграммы с перевернутым треугольником в самом низу позвоночника.
– Кундалини в свернутом состоянии дремлет в этой треугольной косточке, называемой «сакрум». Сакрум находится в основании позвоночника – это его первая кость. Или последняя, смотря с какой стороны идти. В традиционном оккультизме считается, что постепенное заполнение чакр энергией кундалини и составляет суть пути от равнодушного к духовным вопросам обывателя до святого, достигшего единства с божеством…
Лорд Крикет выдержал паузу.
– В большинстве оккультных школ было принято допускать, что кундалини может только подниматься по центральному каналу вверх. В открытых источниках вы нигде не найдете упоминания о том, что змеиная сила может двигаться вниз. Тем не менее такой энергетический маневр осуществим.
Следующая диаграмма походила на первую, только вертикальная линия спускалась ниже скрещенных ног сидящего, и на ней появились три новые шестеренки черного цвета. Санскритских символов возле них не было – только цифры. Самая близкая к человеку была обозначена «1», следующая – «2», самая дальняя – «3».
– Я не буду говорить о том, каким образом можно заставить кундалини двигаться вниз. Для этого требуется степень посвящения, которой нет ни у кого из присутствующих…
– Ах, Брайан, – перебила И Хули, – ну что ты, право. Расскажи им.
– Энфи, – сказал лорд Крикет, – все, что можно сказать, будет сказано. Итак, благодаря некоторой процедуре кундалини устремляется вниз по теневой проекции центрального канала. При этом она может остановиться в трех точках, которые являются зеркальным отражением трех нижних чакр – муладхары, наби и манипуры.
Он провел пальцем по трем черным шестеренкам. Я обратила внимание на то, что у номера один было четыре лепестка, из-за чего он напоминал нож от мясорубки. У номера два лепестков было шесть, и он походил на метательное оружие. А номер три представлял собой две наложенных друг на друга звезды с чуть загнутыми лучами – всего выходило десять лепестков.
– Как я уже сказал, движение кундалини вверх по центральному каналу приводит к единению с божеством, богоподобию. Логично предположить, что результат движения змеиной силы вниз должен быть прямо противоположным. И здесь я бы хотел обратить ваше внимание на одно чрезвычайно интересное обстоятельство, о котором мне напомнила наша очаровательная гостья, говорившая о смысле слов в разных языках…
Лорд Крикет коротко поклонился мне и улыбнулся. Я улыбнулась в ответ и прошептала Александру:
– Учись манерам, дурень.
– Как было замечено, – продолжал лорд Крикет, – «Бог» по-английски «God». Если вы прочтете «God» наоборот, у вас получится «Dog», собака. Вы понимаете, что такое совпадение – не простая случайность. Здесь можно спорить, что первично – язык или реальность, которую он отражает. Но это все тот же старый вопрос о курице и яйце.
На экране появилось три звериных силуэта – волк, собака и лиса.
– Слово «оборотень» означает человека, способного принимать облик животного. По-английски оборотень – «werewolf». Животное, в которое превращается такой человек, здесь уже указано. Однако в китайском фольклоре слово «оборотень» ассоциируется скорее с лисами. Но радикального противоречия здесь нет – лиса, как и волк, относится к отряду собачьих. Это тот же «Бог» наоборот, та же энергетическая черная месса, тот же сдвиг кундалини вниз.
– Энергетическая черная месса, – тихо повторила И Хули и уважительно поглядела на мужа.
– Возникает вопрос – каким образом кундалини перемещается, выходя за пределы тела? Ведь не может она в самом деле двигаться в пустоте. И здесь нас ожидает самое интересное. Опять-таки можно долго спорить о том, что является причиной, а что следствием, но выход кундалини наружу совпадает с физической мутацией. Происходит нечто невероятное. Помните фильмы про извержения вулканов? Иногда в них видно, как текущая по склону лава прожигает себе русло, которого не было минуту назад. Точно так же кундалини создает для себя физический канал. Как только она опускается ниже муладхары – самой нижней человеческой чакры, расположенной в основании позвоночника, – у оборотня начинает расти хвост!
На экране возникло два хвоста – волчий и лисий. Лисий был нарисован со смешными ошибками. На следующем слайде вновь появился человек в лотосе, но теперь уже с лохматым хвостом, на который были наложены три черных шестеренки.
– Именно по хвосту энергия кундалини спускается в три нижних инфрачакры. У этих центров нет санскритских имен. Условно их называют «позиция лисы», «позиция волка» и «пропасть». Самая близкая к телу инфрачакра – это позиция лисы.
Он указал на черный нож от мясорубки, рядом с которым стояла цифра «1».
– Считается, что это точка устойчивого равновесия, где энергия может находиться постоянно, поэтому оборотень способен оставаться в образе лисы неограниченно долго. Однако не следует считать, что здесь происходит превращение в лису-животное. Змеиная сила выходит очень недалеко за границы тела, поэтому физически оборотень отличается от человека незначительно. Это просто невзрачное существо с хвостом и несколько измененной формой ушей…
Я чуть не фыркнула.
– Кроме того, происходит трансформация формы зрачков и несколько выделяются надбровные дуги, но, встретив такое создание на улице, вы, возможно, даже не удивитесь…
– Просто фантастика, – сказала И Хули.
Лорд Крикет указал на зубчатое колесо, которое находилось в центре хвоста.
– Смещение кундалини во вторую инфрачакру дает куда более зрелищный эффект. Здесь мы имеем дело с классикой, так называемым «вервольфом». Оборотень не просто превращается в волка. Это, если так можно выразиться, преувеличенный волк. Он выше человека, невероятно силен, у него огромная зубастая пасть, но он, как человек, ходит на задних лапах – хотя может при желании бегать на всех четырех. Фольклор изображает его достаточно точно, поскольку это была самая распространенная форма оборотня в Европе. Отмечу одну любопытную подробность. Считается, что трансформация в вервольфа связана с определенной фазой луны или наступлением сумерек. А завершается она, по народным представлениям, с рассветом, поскольку нечисть не выносит солнечных лучей. На самом деле тьма и свет здесь ни при чем. Верно подмечено другое: трансформация в вервольфа является кратковременной, поскольку инфрачакра номер два – это точка неустойчивого равновесия, где кундалини не может находиться долгое время…
– А что это такое, – спросила И Хули, – устойчивое равновесие, неустойчивое равновесие?
Лорд Крикет склонился над своим ноутбуком.
– Сейчас, – сказал он, – у меня где-то есть слайд на эту тему…
На экране появился снимок Стоунхенджа, потом выдержанная в зеленых тонах реклама дома-трейлера, в окне которого была любовно, но не очень профессионально подмонтирована ваза с нарциссами, а затем черная синусоида.
– Вот, – сказал лорд Крикет, – извините за путаницу.
В ямке синусоиды лежал синий шарик. На ее гребне лежал красный шарик. От шариков отходили короткие стрелочки тех же цветов, изображающие движение.
– Это очень просто, – сказал лорд Крикет. – Оба шарика находятся в состоянии равновесия. Но если вы сдвинете синий шарик, он вернется в точку, где перед этим находился. Это устойчивое равновесие. А если вы сдвинете красный шарик, он больше в эту точку не вернется и скатится вниз. Это неустойчивое равновесие…
– У меня вопрос, – сказал Александр, – можно?
– Пожалуйста.
– А почему первый шарик голубой, а второй – красный?
– Простите?
– И стрелочки такие же. Почему именно эти два цвета?
– А какое это имеет значение?
– Значения никакого, – сказал Александр. – Просто интересно. Вы, возможно, не в курсе – в русском языке «голубой» означает «гомосексуалист». Меня давно вопрос занимает, почему на всех штабных картах стрелочки всегда синие и красные. Как будто главное содержание истории – борьба пидарасов с коммунистами. Я думал, может, вы знаете?
– Я не знаю, – вежливо ответил лорд Крикет, – почему именно эти два цвета. Можно продолжать?
Александр кивнул. На экране снова появился хвост с черными инфрачакрами.
– Как я уже сказал, вторая позиция, где происходит трансформация в волка, неустойчива. Наложив синусоиду на рисунок, вы увидите, что соседние позиции – один и три – должны быть устойчивыми. Один – это позиция лисы, о которой мы уже говорили. У вас, вероятно, возникает вопрос по поводу позиции три?
– Да, – спросила И Хули, – что это такое, Брайан?
– Я уже говорил, что инфрачакры оборотня симметричны трем нижним чакрам человека. Последняя инфрачакра, находящаяся в самом конце хвоста, является зеркальным отражением Манипуры, расположенной между пупком и сердцем. В этом месте центральный канал прерван. Кундалини не может двигаться к верхним чакрам, если зона вокруг Манипуры, называемая «океаном иллюзий», не заполнена энергиями истинного духовного наставника. То же самое по принципу Гермеса Трисмегиста относится к инфрачакрам оборотня. Чтобы опустить кундалини до ее низшего предела, необходима инвольтация тьмы, духовное воздействие старшей демонической сущности, которая заполнит своими вибрациями так называемую «пустыню истины» – разрыв теневого центрального канала в середине хвоста…
– А что это за старшая демоническая сущность? – не выдержала я.
Лорд Крикет улыбнулся.
– Это зависит от ваших личных связей, – сказал он. – У каждого здесь свои возможности… Итак, мы подошли к концу того, что я имею право сказать. Могу добавить только одно: позиция три, так называемая «пропасть» – это место, где происходит трансформация в сверхоборотня.
– А кому-нибудь удавалось совершить такой маневр? – спросила я.
– По некоторым сведениям, в 1925 году это удалось вашему соотечественнику – московскому антропософу Шарикову. Он был учеником доктора Штейнера, другом Максимилиана Волошина и Андрея Белого. Шарикова, насколько известно, забрали в ЧК, а вся история была засекречена. Причем секретности придавалось чрезвычайно большое значение: достаточно сказать, что у известного писателя Булгакова была изъята рукопись «Собачьего сердца» – книги, основанной на слухах вокруг этого события. После этого Шарикова никто больше не видел.
– Так что же это такое – сверхоборотень? – спросил Александр.
– Не знаю, – сказал лорд Крикет. – Пока еще не знаю. Но вы представить себе не можете, как мне не терпится это выяснить…

*

– Чего это ты сегодня с утра в вечернем платье? – спросил Александр. – И на каблуках?
– А что, мне не идет?
– Черное тебе очень идет, – сказал он и осторожно потерся щекой о мою щеку. – Впрочем, и белое тоже.
Вместо поцелуев мы иногда терлись друг о друга щеками. Раньше меня смешила эта его манера – в ней было что-то детское, щенячье. Потом он признался, что принюхивается к моей коже, которая по-особому трепетно пахнет за ухом. С тех пор во время этой процедуры я испытывала легкое недовольство – мне казалось, что меня используют.
– Мы идем в театр? – спросил он.
– Кое-что поинтересней. Мы едем на охоту.
– На охоту? На кого же мы будем охотиться?
– Охотиться буду я. А ты будешь смотреть.
– А на кого ты будешь охотиться?
– На кур, – сказала я с гордостью.
– Ты проголодалась?
– Не смешно.
– А зачем тебе тогда охотиться на кур?
– Просто я хочу, чтобы ты узнал меня чуть лучше. Собирайся – мы едем за город.
– Прямо сейчас?
– Да, – сказала я, – только прочти вот это. Тебе делают коммерческое предложение.
И я протянула ему распечатку письма, которое утром получила от И Хули по электронной почте.

«Привет рыженькая,
Pursuant к нашей вчерашней (такой милой!) встрече. Оказывается, когда мы оставили наших мальчиков одних и принялись вспоминать старое, у них состоялся спор об искусстве. Брайан показал Александру фотографии работ, которые он планирует выставить совместно с галереей Saatchi. Во-первых, это инсталляция „Освобождение Вавилона“ – макет ворот Иштар, на фоне которых стоят симулякры десантных шотландских волынщиков с задранными юбками. Эти гипсовые фигуры навязывают свое сексуальное возбуждение наблюдателю, атакуют его восприятие и превращают его самого в подобие выставленного на обозрение экспоната. Таким образом зритель осознает свое физическое и эмоциональное присутствие в пространстве, искривленном гравитацией этого художественного объекта. „Освобождение Вавилона“ Александру понравилось, чего нельзя сказать об остальном.
Видела ли ты хит Венецианской биеннале – стог сена, в котором четыре года прятался от участкового первый белорусский постмодернист Мыколай Климаксович? Александр обозвал эту работу плагиатом и рассказал про аналогичный стог Владимира Ульянова (Lenin), находящийся на постоянной экспозиции в деревне Разлив. Брайан заметил, что повторение – не обязательно плагиат, это суть постмодерна, а если шире – основа современного культурного гештальта, проявляющаяся во всем – от клонирования овец до ремейка старых фильмов. Чем еще заниматься после конца истории? Именно цитатность, сказал Брайан, превращает Климаксовича из плагиатора в постмодерниста. Александр возразил, что от российского участкового этого Климаксовича не спасла бы никакая цитатность, и если в Белоруссии история кончилась, то в России перебоев с ней не предвидится.
Затем Брайан показал Александру работу Asuro Keshami, к которой он относится особенно трепетно, не в последнюю очередь из-за серьезных инвестиций, которых требует ее изготовление и монтаж. Работа Хешами, навеянная творчеством небезызвестной тебе Camille Paglia, представляет собой огромную трубу из эластичного красного пластика с белыми выступами-клыками внутри. Ее предполагается установить под открытым небом на одном из лондонских стадионов.
Одна из самых серьезных проблем в мире современного искусства – придумать оригинальную и свежую вербальную интерпретацию работы. Нужны бывают буквально несколько фраз, которые затем можно будет перепечатывать в каталогах и обзорах. От этого кажущегося пустяка часто зависит судьба произведения. Здесь очень важна способность увидеть объект с неожиданной, шокирующей стороны, а это замечательно получается у твоего приятеля с его варварски-свежим взглядом на мир. Поэтому Брайан хотел бы получить разрешение использовать мысли, высказанные вчера Александром, для концептуального обеспечения инсталляции. Сопроводительный текст, который я прилагаю – это как бы сплав идей Брайана и Александра:
„В работе Асуро Кешами “VD-42CC” сочетаются разные языки – инженерный, технический, научный. На базовом уровне речь идет о преодолении: физического пространства, пространства табу и пространства наших подсознательных страхов. Инженерный и технический языки имеют дело с материалом, из которого изготовлен объект, но художник говорит со зрителем на языке эмоций. Когда зритель узнаёт, что какие-то люди дали этому маленькому педику пятнадцать миллионов фунтов, чтобы растянуть пизду из кожзаменителя над заброшенным футбольным полем, он вспоминает, чем занимается по жизни он сам и сколько ему за это платят, потом глядит на фото этого маленького педика в роговых очках и веселой курточке, и чувствует растерянность и недоумение, переходящие в чувство, которое германский философ Мартин Хайдеггер назвал “заброшенностью” (Geworfenheit). Зрителю предлагается сосредоточиться на этих переживаниях – именно они являются эстетическим эффектом, которого пытается добиться инсталляция“.
Брайан предлагает Александру гонорар в одну тысячу фунтов. Это, конечно, небольшая сумма, но вариант сопроводительного текста не окончательный, и полной уверенности, что он будет использован, нет. Поговори с Александром, ОК? Можете написать ответ лично Брайану на этот же адрес, я сейчас с ним в легкой ссоре. Он в дурном настроении – ночью его не пустили в заведение, называющееся „Night Flight“. Сначала его остановил face control (не понравились спортивные туфли), потом из недр этого вертепа вышел какой-то голландский сутенер и велел Брайану одеться „more stylish“. Брайан сегодня ведь день повторяет: „Stylish? Тот, который передо мной прошел? В зеленом пиджаке и синей рубашке?“ И срывает свое плохое настроение на мне. Ну да ничего :-=)))
Самое главное, не забудьте про пропуск в храм Христа Спасителя!
Люблю и помню,
твоя И».

Александр внимательно прочитал распечатку. Затем сложил лист бумаги вдвое, затем еще раз вдвое, а затем порвал его.
– Тысяча фунтов, – сказал он. – Ха. Он, видимо, не вполне понимает, с кем имеет дело. Знаешь, напиши ему ты. Ты все-таки лучше владеешь английским.
– Спасибо, – сказала я скромно. – А что написать? Мало предложил?
Он смерил меня взглядом.
– Обложи его хуями по полной программе. Но только так, чтобы было аристократично и изысканно.
– Это невозможно, – сказала я. – При всем желании.
– Почему?
– В аристократических кругах не обкладывают друг друга хуями. Так не принято.
– Тогда обложи тем, чем принято, – сказал он. – Но так, чтобы у него жопа треснула. Ну давай, включи этот свой сарказм, которым ты мне всю душу проела. Пускай он хоть раз пользу принесет.
Что-то в его тоне удержало меня от вопроса, о какой именно пользе он говорит. Он был трогателен в своей детской обиде, и мне передалась ее часть. А уж если быть честной до конца, разве надо дважды просить лису обложить хуями английского аристократа?
Сев за компьютер, я задумалась. Моя интернационально-феминистическая составляющая требовала, чтобы ответ строился вокруг фразы «suck my dick», как у самых продвинутых американок. Но рациональная часть моего «я» подсказывала, что в письме, подписанном Александром, этого будет недостаточно. Я написала следующее:

Dear Lord Cricket,
Being extremely busy, I'm not sure that you can currently suck my dick. However, please feel encouraged to fantasise about such a development while sucking on a cucumber, a carrot, an eggplant or any other elongated roundish object you might find appropriate for that matter.
With kind regards,
Alexandre Fenrir-Gray

Я специально написала не «Alexander», а «Alexandre», на французский манер. Фамилию «Fenrir-Gray» я придумала в последний момент, в приступе вдохновения. Она уж точно звучала аристократично. Правда, сразу вспоминался чай «Эрл Грей», из-за чего подпись чуть отдавала бергамотовым маслом, но все равно имя было одноразовым.
– Ну? – спросил он.
– Примерно так, – сказала я. – Дорогой лорд Крикет, в настоящий момент я очень занят и не уверен, что вы можете сделать мне, так сказать, это самое. Однако не стесняйтесь фантазировать на эту тему в то время, как будете сосать огурец, морковку, баклажан или любой другой продолговатый округлый предмет, который вы найдете подходящим для этой цели. С уважением, Саша Серый.
– А можно без уважения?
– Тогда не будет аристократично.
– Ну ладно, – вздохнул он. – Посылай… А потом иди сюда, у Серого Волка есть дело к Красной Шапочке.
– Какое еще дело?
– Сейчас у нас будет это… Коллоквиум по психоанализу русских народных сказок. Мы будем кидать Красной Шапочке пирожки в корзинку. К сожалению, пирожок у нас всего один. Поэтому кидать его в корзинку мы будем много раз подряд.
– Фу какая пошлость…
– Ты сама подойдешь или мне за тобой сходить?
– Сама подойду. Только давай договоримся, быстренько-быстренько. Нам уже ехать пора. И сегодня мне ничего не перекусывай, а то я замучилась новые трусики покупать, хорошо? Мне же не всякие подходят.
– Угу.
– И еще, пока ты говорить можешь…
– Чего?
– Скажи, почему тебе каждый раз надо ввернуть в разговор эту апологию самодовольного воинствующего невежества?
– Это как?
– Ну как про Красную Шапочку и психоанализ. Мне иногда кажется, что ты пытаешься трахнуть в моем лице всю историю и культуру.
– С культурой – есть немного, – сказал он. – А при чем тут история? Ты что, Сфинкс? Сколько тебе, кстати, лет? Я бы дал лет шестнадцать. А сколько на самом деле?
Я почувствовала, как мои щеки становятся горячими-горячими.
– Мне?
– Да.
– Знаешь, – нашлась я, – я как-то читала стихи одного прокурора в малотиражке министерства юстиции. Там было стихотворение про юного защитника Родины, которое начиналось со слов: «Я не дал бы ему и пятнадцати лет…»
– Ну понятно, – сказал он, – сын полка. А при чем тут эти стихи?
– При том. Когда человек в твоей форме говорит «я бы дал тебе лет шестнадцать», сразу начинаешь думать, по каким статьям.
– Если тебя раздражает этот китель, – сказал он, – сними свое глупое платье, и скоро вместо погон будет мягкая серая шерстка. Вот так, хорошо. Какая ты сегодня умница…
– Слушай, а ты им сделаешь пропуск в храм Христа Спасителя?
– У-у-у!
– Нет? И правильно. Мы же только что этому Брайану ответ написали. Хотя… Хочешь вклеить ему так, чтобы вышло по-настоящему аристократично?
– Р-р-р!
– Если после этого письма, где ты ему все объяснил, ты все-таки устроишь ему пропуск, будет действительно высший класс. А?
– Р-р-р!
– Значит, сделаем?
– Р-р-р!
– Хорошо. Я тебе тогда напомню… Вот дурак, а? Я же сказала, не перекусывай! Купи себе пластмассовую кость в собачьем магазине и грызи на здоровье, когда меня здесь нет. Что у тебя, зубы режутся? Волчище… И давай быстрее, через час надо быть в лесу.

*

Машина остановилась на краю леса, недалеко от панельной шестиэтажки, которую я наметила в качестве начального ориентира.
– Куда теперь? – спросил Александр.
Он держал себя со снисходительным дружелюбием взрослого, которого вовлекают в бессмысленную игру дети. Меня это раздражало. «Ничего, – подумала я, – посмотрим, что ты скажешь через час…»
Взяв пакет с шампанским и бокалами, я вылезла из машины. Александр что-то тихо сказал шоферу и вылез следом. Я неспешно пошла к лесу.
В лесу уже было лето. Стояли те удивительные майские дни, когда зелень и цветы кажутся бессмертными, победившими навсегда. Но я знала – пройдет всего две-три недели, и в московском воздухе разольется предчувствие осени.
Вместо того чтобы любоваться природой, я глядела под ноги – мои каблуки-шпильки уходили в землю, и надо было следить, куда ставишь ногу. Мы дошли до скамейки, стоявшей между двух берез. Это был следующий ориентир. Отсюда до дома лесника оставалось всего несколько шагов.
– Присядем, – сказала я.
Мы сели на скамейку. Я протянула ему бутылку, и он ловко открыл ее.
– Хорошо тут, – сказал он, разливая шампанское по бокалам. – Тихо. Еще весна, а все уже зеленое. Цветы… А на севере всюду снег. И лед.
– Чего это ты про север вспомнил?
– Так просто. За что пьем?
– За счастливую охоту.
Мы чокнулись. Допив шампанское, я разбила бокал о край скамейки и острой стеклянной кромкой перерезала лямку платья над правым плечом. Он следил за моими действиями с хмурым неодобрением.
– Будешь изображать амазонку?
Я промолчала.
– Слушай, а почему ты вся в черном? И очки черные? Закос под «Матрицу»?
Я опять промолчала.
– Нет, ты не подумай. Черное тебе действительно идет, только…
– Дальше я пойду одна, – оборвала я.
– А мне что делать?
– Когда я побегу, можешь бежать следом. Только где-нибудь сбоку. И умоляю тебя, не вмешивайся. Даже если тебе что-то не понравится. Просто держись в стороне и смотри.
– Ладно.
– И соблюдай дистанцию. А то напугаешь людей.
– Каких людей?
– Увидишь.
– Мне все это не нравится, – сказал он. – Тревожно за тебя. Может, лучше не надо?
Я решительно встала.
– Все. Начинаем.
Я уже говорила, что целью охоты на кур является супрафизическая трансформация, и здесь очень важна правильная последовательность подготовительных действий. Чтобы трансформация началась, мы ставим себя в крайне неловкое положение – такое, когда от собственной нелепости перехватывает дыхание и хочется провалиться сквозь землю от позора. Именно для этого нужны вечернее платье и туфли на каблуках. Мы доводим ситуацию до такого абсурда, что нам не остается иного выхода, кроме как превратиться в зверя. А курочка требуется как биологический катализатор реакции – без нее трансформация невозможна. Крайне важно, чтобы она оставалась в живых до самого конца – если она гибнет, к нам быстро возвращается человеческий облик. Поэтому выбирать следует самую здоровую и сильную птицу.
Подойдя к курятнику, я посмотрела на дом лесника. В его окне отражалось солнце, и я не видела, есть ли кто-нибудь за стеклом. Но люди в доме точно были. Из открытой двери доносилась музыка – строгие мужские голоса (кажется, монашеские) пели: «Добрая ночь… божий покой… божий покров над уснувшей землей…»
Следовало спешить.
Курятник представлял собой дощатую будку с наклонной крышей из обтянутой полиэтиленом фанеры. Я откинула задвижку, распахнула царапнувшую о землю дверь и сразу увидела в зловонной полутьме свою добычу. Это была коричневая курочка с белым боком – когда все остальные куры кинулись по углам, она одна не тронулась с места. Словно ждала, подумала я.
– Ко-ко-ко, – сказала я хриплым неискренним голосом, быстро нагнулась и схватила ее.
Курочка оказалась смирной – дернувшись, чтобы поправить неловко поджатое крыло, она замерла. Как всегда в такие минуты, мне казалось, что она отлично понимает природу происходящего и свою роль в нем. Прижимая ее к груди, я попятилась от курятника. Моя туфля увязла каблуком в земле, подвернулась и соскочила с ноги. Вслед за ней я сбросила и вторую.
– Эй, дочка, – позвал голос.
Я подняла глаза. На крыльце стоял мужик лет пятидесяти, в затертой рабочей спецовке, с густыми висячими усами.
– Ты чего? – спросил он. – С головой непорядок?
Вслед за мужиком из двери появился румяный парень лет тридцати, тоже с усами – видимо, сын. Он был одет в синий спортивный костюм с крупными буквами «ЦСКА». Я отметила, что оба слишком плотного телосложения для быстрого бега.
Приближался момент истины. Глядя на них с загадочной улыбкой, я расстегнула молнию на правом боку. Теперь платье держалось на одной левой лямке, и я легко высвободилась из него, дав ему упасть на землю. На мне оставалась только короткая ночная рубашка оранжевого цвета, которая совершенно не сковывала движений. Ветерок приятно обвевал мое полуголое тело.
На крыльцо вышел третий зритель – мальчик лет восьми с пластмассовым мечом в руках. Он уставился на меня безо всякого удивления – наверно, я была для него подобием ожившей картинки из телевизора, в котором он видел и не такое.
– Не стыдно? – спросил вислоусый глава дома.
Вот тут он попал в самую точку. Стыд к этому моменту заполнил всю мою душу. Это был уже не стыд – отвращение к себе. Мне казалось, что я стою в эпицентре мирового позора, и на меня смотрят не просто оскорбленные куровладельцы – целые небесные иерархии, мириады духовных существ с гневным презрением глядели на меня из своих недостижимых миров. Я стала медленно пятиться от курятника.
Отец с сыном переглянулись.
– Ты куру-то пусти, – сказал сын и шагнул с крыльца.
Мальчик с мечом в руке открыл рот в ожидании потехи. Уже не только мой ум, все мое тело до последней клеточки понимало, что из кокона невыносимого срама остается один-единственный выход – уходящая в лес дорога. И тогда я повернулась и побежала.
Дальше все развивалось по классической схеме. Первые шаги были болезненными из-за веток и камушков, которые впивались в босые ноги. Но через несколько секунд началась трансформация. Сначала я почувствовала, как сводит вместе пальцы рук. Удерживать курочку стало сложнее – теперь приходилось изо всех сил прижимать ее к груди, и надо было следить, чтобы не придушить ее ненароком. Затем я перестала ощущать боль в ступнях. А еще через несколько секунд я уже неслась на трех лапах и не испытывала никаких неудобств.
К этому моменту нельзя было не заметить произошедших со мной перемен – и их заметили. Сзади донеслось улюлюканье. Я оглянулась и осклабилась. За мной гнались оба куровладельца, отец и сын. Но они уже сильно отставали. Я притормозила, чтобы выпутаться из ночной рубашки (это было несложно – мое тело стало поджарым и гибким), и, дав им приблизиться, побежала дальше.
Что заставляет человека в подобной ситуации гнаться за лисой? Дело здесь, конечно, не в стремлении вернуть украденную собственность. Когда с лисой происходит супрафизический сдвиг, преследователи видят нечто разрушающее все их представления о мире. И дальше они бегут уже не за украденной курицей, а за этим чудом. Они гонятся за отблеском невозможного, который впервые озарил их тусклые жизни. Поэтому удрать от них бывает довольно трудно.
На счастье, дорожка в лесу оказалась пуста (за все время погони никто не попался навстречу). Я знала, что Александр где-то рядом – до меня долетал треск веток и шелест рассекаемой листвы в стороне от тропинки. Но я никого не видела – только раз или два мне померещилась мелькнувшая в просвете между кустами тень.
Старший куркуль (какое подходящее слово – целый мешок куриц) начал отставать. Когда стало ясно, что ему уже не сократить разрыва, он махнул рукой и вышел из гонки. Его сын держал хорошую скорость еще около километра, а затем сильно сбавил. Я перешла на неспешную трусцу, и мы пробежали еще метров пятьсот. Затем мой преследователь стал задыхаться, и вскоре у него совсем не осталось сил для бега – похоже, он был курильщиком. Остановившись, он уперся руками в колени, выпучил на меня темные глаза и сразу напомнил мне покойного сикха из «Националя». Но я подавила личные чувства – здесь они были неуместны.
Если бы моей задачей было оторваться, на этом погоня завершилась бы (вот так чудесное уходит из человеческой жизни). Но у меня была другая цель – охота. Я остановилась. Между нами осталось не больше двадцати метров.
Я уже говорила: если лиса отпускает курочку, максимум через минуту все супрафизические изменения исчезают. Естественно, бежать быстрее человека лиса уже не может. Поэтому маневр, который я решила проделать, был рискованным – но меня подстегивало сознание, что за мной следит Александр. Я отпустила курочку. Та сделала несколько неуверенных шагов по асфальту и остановилась (во время погони они входят в своеобразный транс и ведут себя заторможенно). Сосчитав до десяти, я снова подхватила ее и прижала к груди.
Такого издевательства мой преследователь не вынес – собрав все силы, он вновь рванулся за мной, и мы пробежали еще метров триста в очень достойном темпе. Я была счастлива – охота, несомненно, удалась.
И тут случилась неожиданность. Когда мы пробегали мимо развилки, деревья возле которой были помечены синими и красными стрелками (вероятно, для лыжников – хотя не знаю, что подумал бы Александр), я услышала, как мой преследователь закричал:
– Сюда! Помогите!
Оглянувшись, я увидела, как он кому-то машет. А затем с боковой дорожки, которую мы только что миновали, выехали два конных милиционера.
Не знаю, как передать ужас и величие этой минуты. У Пушкина есть нечто подобное в «Медном всаднике», но там был один всадник, а тут их было двое. Как в замедленной съемке из страшного сна, они развернулись, нацелились на меня четырьмя мордами – двумя милицейскими и двумя лошадиными – и понеслись следом.
Почему мы так ненавидим английских аристократов? Достаточно было бы на несколько секунд оказаться в моей шкуре (а к этому моменту я уже покрылась ей, только немного неровно, пятнами), чтобы больше никогда не задавать этого вопроса. Менты – народ тупой и подневольный, что с них взять. Но как можно извинить образованных людей, которые превратили чужую агонию в развлечение и спорт? Вот потому я не осуждаю сестричку И – хотя сама, конечно, не стала бы заниматься тем, чем она.
С тех пор как я последний раз уходила от конных преследователей, прошло почти сто лет (это было под Мелитополем во время Гражданской войны). Но когда за моей спиной тяжело застучали копыта, я сразу же вспомнила тот день. Воспоминание было живым и страшным – мне даже показалось на миг, что весь двадцатый век просто примерещился мне от жары и нехватки кислорода, а на самом деле я так и бегу из последних сил от пьяных буденновцев, гонящих меня к смерти по пыльной дороге. Жуткое ощущение.
Испуг придал мне сил. Кроме того, от страха моя супрафизическая трансформация зашла очень далеко, гораздо дальше, чем во время обычной охоты. Сначала это казалось мне преимуществом, поскольку теперь и бежала быстрее. Но затем я поняла, что это меня и погубит. Лапа, которой я прижимала курочку к груди, превращалась в обычную лисью конечность, которой ничего нельзя держать. И у меня не осталось контроля над этим процессом. Это было неостановимое сползание к пропасти: еще несколько секунд агонии, и я выронила курочку. Она кувыркнулась в воздухе и с возмущенным кудахтаньем вылетела на обочину. Я уже стала самой настоящей лисой – но теперь мне оставалось быть ею совсем недолго.
И здесь я вдруг заметила одну очень странную вещь.
Я вдруг поняла, что мой хвост, у которого вроде бы не было никакой работы, занят делом. Лиса немедленно догадается, о чем речь, а вот человеку объяснить трудно. Александр рассказывал анекдот про одного либертена, у которого был такой длинный пенис, что он мог шарить им по окнам ночных клубов. «Ой, кажется я кого-то люблю…» Если отбросить эротические коннотации, это было похожее чувство.
Больше того, я поняла, что делала это всегда. Скрытый поток гипнотической энергии, который я посылала в окружающий мир, не менялся так давно, что совсем перестал восприниматься: так бывает с жужжанием холодильника, которое замечаешь, когда оно вдруг стихает. Я проследила за лучом – на кого направлено внушение? – и поняла, что оно направлено… на меня саму.
BANG, как пишут в комиксах.
Контроль не изменил мне в эту минуту. Я по-прежнему ясно осознавала происходящее – и вокруг, и в собственном уме. Один из моих внутренних голосов громовым басом повторил слова Лаэрта, сказанные Гамлету после рокового удара рапиры:
– Всей жизни у тебя на полчаса…
– А почему полчаса? Что за яд был на рапире? – поинтересовался другой голос.
– Интересно было бы обсудить это с шекспироведом Шитманом, – заметил третий, – только он, бедняга, уже не с нами…
– Вот скоро и обсудишь! – рявкнул четвертый.
Мне стало страшно: у лис есть поверье, что перед смертью они видят истину, а потом все их внутренние голоса начинают говорить одновременно. Неужели? Нет, подумала я, только не сейчас… Но у меня не было гамлетовских тридцати минут. Было от силы тридцать секунд, и они быстро истекали.
Лес кончился. Тропинка оборвалась на опушке, вдоль которой, как всегда, гуляли женщины с колясками из окрестных домов. Меня заметили; раздался визг и крики. Из последних сил я пронеслась мимо гуляющих, увидела другую тропу, ведущую обратно в лес, и свернула на нее.
Но тело уже изменяло мне. Я почувствовала боль в ладонях, разогнулась и побежала на задних лапах – собственно, уже не на лапах, а на обыкновенных девичьих ножках. Потом я наступила на какую-то особенно колючую шишку, пискнула и упала на колени.
Подъехав ко мне, милиционеры спешились. Один из них взял меня за волосы и развернул лицом к себе. Его лицо вдруг исказилось яростью. Я узнала его – это был спинтрий из отделения милиции, куда я ходила на субботник. Он меня тоже узнал. Минуту мы глядели друг другу в глаза. Глупо рассказывать непосвященному, что происходит в такую минуту между лисой и человеком. Такое можно только пережить.
«Вот ведь дура, – думала я обреченно, – есть же пословица – не е… где живешь, не живи, где е… Сама во всем виновата…»
– Ну, попалась, стерва? – спросил милиционер.
– Ты ее знаешь? – спросил второй.
– А то. Она у нас субботник отрабатывала. У меня с тех пор герпес на жопе не проходит.
Милиционер демонстрировал редкостную даже для своего вида неспособность к пониманию причинно-следственных связей, но смешно мне не было. Будут бить, подумала я. Все повторяется, как тогда под Мелитополем… Может быть, я и правда до сих пор еще там, а все остальное просто сон?
Вдруг рядом оглушительно жахнул выстрел. Я подняла глаза.
На дорожке стоял Александр в своем идеально отутюженном сером кителе, с дымящимся пистолетом в руке и черным свертком под мышкой. Я не заметила, когда и как он там появился.
– Оба ко мне, – сказал он.
Милиционеры послушно пошли к нему – как кролики к удаву. Одна из лошадей нервно заржала и встала на дыбы.
– Не бойся, не бойся, – прошептала я, – не съедят.
Это, впрочем, было авансом с моей стороны: Александр не делился со мной планами. Когда милиционеры приблизились, он спрятал пистолет в кобуру и тихо что-то сказал, мне показалось – «доложить обстановку». Выслушав их, он заговорил сам. Я больше ничего не разобрала, но все было понятно из жестикуляции. Сначала он держал правую ладонь обращенной вверх, словно подбрасывая на ней небольшой предмет. Потом он повернул ладонь вниз и сделал несколько круговых движений, трамбуя что-то невидимое. На милиционеров это подействовало самым волшебным образом – повернувшись, они пошли прочь, забыв не только про меня, но и про лошадей.
Александр несколько секунд глядел на меня с любопытством, затем подошел и протянул мне черный сверток. Это было мое платье. В него было что-то завернуто. Развернув его, я увидела курочку. Она уснула. Мне стало так грустно, что на глаза навернулись слезы. Дело было не в сентиментальности. Совсем недавно мы были одним целым. И эта маленькая смерть казалась наполовину моей.
– Одевайся, – сказал Александр.
– Зачем ты… – я показала на курочку.
– Что, надо было отпустить?
Я кивнула. Он развел руками:
– Ну тогда я вообще ничего не понимаю.
Конечно, упрекать его было глупо.
– Нет, извини. Спасибо, – сказала я. – За платье и вообще.
– Слушай, – сказал он, – тебе не надо этого делать. Никогда.
– Почему?
– Ты только не обижайся, но ты не очень хорошо выглядишь. В смысле, когда становишься… Не знаю. В общем, не твое это.
– Почему нехорошо выгляжу?
– Какая-то ты облезлая. И на вид тебе можно дать лет триста, не меньше.
Я почувствовала, что краснею.
– Ясно. Типа баба за рулем, да? У тебя в каждом втором слове проглядывает отвратительный шовинизм самца…
– Давай только без этого. Я тебе правду говорю. Пол тут ни при чем.
Я быстро оделась и даже ухитрилась завязать разрезанную лямку в узелок над плечом.
– Куру возьмешь? – спросил он.
Я отрицательно покачала головой.
– Тогда пошли. Машина сейчас подрулит. И завтра в двенадцать ноль-ноль будь готова на выход. Вылетаем на север.
– Зачем?
– Ты показала, как ты охотишься. А теперь посмотришь, как охочусь я.

*

Раньше я никогда не летала на таких самолетах, как этот «Гольфстрим Джет». Я даже их не видела – судьба не заносила меня на спецаэродромы для upper rat. Мне было не по себе оттого, что в салоне так мало людей – словно безопасность полета зависела от числа пассажиров.
Возможно, кстати, что это правда. Ведь у каждого есть свой ангел-хранитель, и когда в «Аэробус» или «Боинг» набивается несколько сот человек, сонмы невидимых крылатых защитников должны если не увеличивать подъемную силу крыльев, то хотя бы страховать от падения. Поэтому, наверно, чаще бьются небольшие чартеры, на которых перемещаются по планете отягощенные злом ньюсмейкеры.
Пассажирский салон походил на курительную комнату с мягкими кожаными диванами. Александр сел рядом со мной. Кроме нас, в салоне был только Михалыч – он устроился в самом дальнем кресле и листал какие-то бумаги. С Александром он почти не переговаривался – только раз повернулся к нему и спросил:
– Товарищ генерал-лейтенант, тут в бумаге написано – «шейх-уль-машейх». Не знаете, что такое?
Александр задумался.
– Кажется, это начиная с сорока килограммов пластита. Но ты уточни на всякий случай, когда вернемся.
– Так точно.
Москва поплыла назад и вниз, потом ее закрыло облаками. Александр отвернулся от окна и достал книгу.
– Что читаешь? – спросила я. – Опять детектив?
– Нет. Взял вот серьезную умную книгу по твоему совету. Тоже хочешь чего-нибудь полистать?
– Да, – сказала я.
– Тогда посмотри вот это. Чтобы понятно было, что ты сейчас увидишь. Тут не в точности про наш случай, но довольно похоже. Я специально для тебя взял.
Он положил мне на колени потрепанный том с красной надписью «Русские сказки» – тот самый, который я видела на его рабочем столе.
– Там заложено, – сказал он.
Закладка была на сказке под названием «Крошечка-Хаврошечка». Я много лет не держала в руках детских книг, и мне сразу бросилась в глаза одна странность – из-за крупного шрифта слова воспринимались иначе, чем во взрослых книгах. Как будто все, что они обозначали, было проще и чище.
Сказка оказалась довольно грустной. Крошечка-Хаврошечка была северным клоном Золушки – только вместо доброй волшебницы ей помогала пестрая корова. Эта корова выполняла все непосильные задания, которые Хаврошечке давала мачеха. Злобные сестры подглядели, каким образом Хаврошечке удается справляться с работой, и рассказали об этом мачехе. Та велела зарезать пеструю корову. Хаврошечка узнала об этом и сказала корове. Корова попросила Хаврошечку не есть ее мяса и схоронить ее кости в саду. Потом из этих костей выросла яблоня с шумящими золотыми листьями, которая решила Хаврошечкину судьбу – она сумела сорвать яблоко, наградой за которое был жених… Интересно, что мачеха и сестры не были наказаны, им просто не досталось яблок, а потом про них забыли.
Мне совершенно не хотелось анализировать эту сказку с позиций жопно-амфетаминового дискурса или ковыряться в ее «морфологии». Мне не надо было гадать, о чем она на самом деле – сердце понимало. Это была вечная русская история, последний цикл которой я видела совсем недавно, в конце прошлого века. Словно я лично знала эту пеструю корову, которой дети жаловались на свои беды, которая устраивала для них незамысловатые чудеса, а потом тихо умирала под ножом, чтобы прорасти из земли волшебным деревом – каждому мальчику и девочке по золотому яблоку…
В сказке была непонятная правда о чем-то самом печальном и таинственном в русской жизни. Сколько раз уже резали эту безответную корову. И сколько раз она возвращалась то волшебной яблоней, то целым вишневым садом. Вот только куда подевались яблоки? Не найдешь. Разве позвонить в офис «Юнайтед Фрут»… Хотя нет, какое там. Это в прошлом веке был «Юнайтед Фрут». А сейчас любой звонок заблудится в проводах, дойдя до какой-нибудь гибралтарской компании, принадлежащей фирме с Фолклендских островов, управляемой амстердамским адвокатом в интересах траста с неназванным бенефициаром. Которого, понятное дело, знает на Рублевке каждая собака.
Закрыв книгу, я посмотрела на Александра. Он спал. Я осторожно взяла с его коленей серьезную умную книгу и открыла ее:

«Нет, не так выглядит Денежное Дерево, как думали легкомысленные беллетристы прошлого века. Оно не плодоносит на Поле Чудес золотыми дукатами. Оно прорастает сквозь ледяную корку вечной мерзлоты пылающим нефтяным фонтаном, горящим кустом вроде того, что говорил с Моисеем. Но, хоть Моисеев вокруг Денежного Дерева толпится сегодня немало, Господь многозначительно молчит… Потому, должно быть, молчит, что знает – недолго дереву играть на свободе дымными огнями. Расчетливые люди наволокут гаситель на огненную крону и заставят Дерево врасти черным своим стволом в холодную стальную трубу, которая потянется через всю Страну Дураков к портам-терминалам, Китаям да Япониям – так далеко, что скоро Дерево и не упомнит уж своих корней…»

Прочитав еще несколько абзацев с таким же суетливым темным смыслом, я почувствовала, что меня клонит в сон. Закрыв книгу, я вернула ее Александру на колени. Остаток полета я проспала.
Посадку я проспала тоже. Когда я открыла глаза, за иллюминатором рулившего по дорожке «Гольфстрима» плыло заснеженное здание аэровокзала, больше похожее на железнодорожную станцию. На нем был растянут длинный плакат: «Добро пожаловать в Нефтеперегоньевск!» Везде, сколько хватало глаз, лежал снег.
У трапа нас встретили несколько военных в зимнем обмундировании без знаков различия. С Михалычем и Александром они поздоровались как старые знакомые, а на меня покосились, как мне показалось, с недоумением. Тем не менее, когда Михалыч с Александром получили по офицерской шинели, мне тоже выдали теплую одежду – военный ватник с нежно-голубым воротником из синтетического меха и шапку-ушанку. Ватник был большим, и я в нем буквально утонула.
За нами приехали три машины. Это были черные «Геландевагены» вполне московского вида, только управляли ими военные. Разговоров при встрече практически не было: ограничились приветствиями и коротким обсуждением погоды. Похоже, здесь хорошо знали, зачем прилетели московские гости.
Город, начинавшийся сразу за аэродромом, выглядел фантасмагорически. Дома, из которых он состоял, напоминали подмосковные коттеджи для среднего класса. Было только одно отличие – эти коттеджи нелепо поднимались над землей на чем-то вроде куриных ножек. Вбитые в вечную мерзлоту сваи в сочетании с красными гребешками черепичных крыш вызвали у меня именно такую ассоциацию, и отделаться от нее было невозможно: дома превратились в ряды кур, которые стояли на четырех точках, высоко подняв филейные части с черными проемами дверей. Видимо, я все еще не могла отойти от вчерашней охоты и связанного с ней шока.
Между евроизбушками виднелись фигурки торговцев, продающих что-то с кусков брезента, развернутых прямо на снегу возле вездеходов «Буран».
– Чем это они торгуют? – спросила я Александра.
– Олениной. Привозят из тундры.
– Сюда не завозят продукты?
– Почему, завозят. Просто оленина в моде. Стильно. И потом, экологически чистый продукт.
Сильное впечатление производил бутик фирмы «Кальвин Клейн», располагавшийся в таком же свайном коттедже. Впечатляло само его присутствие в этом месте – это, наверное, был самый северный в мире форпост малого кальвинизма. Кроме того, вывеска над его дверью выполняла одновременно несколько функций – названия, географического ориентира и рекламной концепции:

нефтеперегоньевСК

Обращала на себя внимание большая детская площадка, заставленная похожими на каркасы чумов конструкциями – на них висели толстые, как ленивцы, дети, укутанные во все теплое. Площадка напоминала сохранившееся среди снегов стойбище древних охотников. Туда вела разрисованная снежинками, зверятами и красноносыми клоунами арка с веселой надписью:

КУКИС-ЮКИС-ЮКСИ-ПУКС!

Трудно было понять, что это такое:

1) считалка, призванная поднять детям настроение;
2) список спонсоров;
3) выраженный эзоповым (дожили) языком протест против произвола властей.

В русской жизни все так перемешалось, что трудно было сделать окончательный вывод. Да и не хватило времени: мы нигде не тормозили, и вскоре все эти северные узоры растаяли в белой пыли позади. Со всех сторон сомкнулось вечернее снежное поле.
– Поставь мою любимую, – сказал Александр шоферу.
Он выглядел хмуро и сосредоточенно, и я не решалась отвлекать его разговорами.
Заиграла старая песня «Shocking Blue»:

I'll follow the sun
That's what I'm gonna do
Trying to forget all about you…

Я не могла не отнести это «trying to forget all about you» на свой счет, такие вещи женская психика проделывает автоматически, не советуясь с хозяйкой. Но клятва идти вслед за солнцем, подтвержденная словами «вот что я буду делать» в манере древних викингов, показалась мне возвышенной и красивой.

I'll follow the sun
Till the end of time
No more pain and no more tears for me.

Правда, услышав про конец времен, я вспомнила подпись под рисунком волка, который я видела у Александра дома:

«Фенрир, сын Локи, огромный волк, гоняющийся по небу за солнцем. Когда Фенрир догонит и пожрет его – наступит Рагнарек».

Это несколько меняло картину… Все-таки какой ребенок, подумала я с нежностью, которой сама еще не осознавала, какой смешной мальчишка.
Вскоре стало темнеть. В лунном свете пейзаж за окном казался неземным – непонятно было, зачем люди летают на другие планеты, если здесь, у них под боком, есть такие места. Вполне могло быть, что в метре от невидимой дороги никогда не ступала нога человека и вообще ничья нога или лапа, и мы будем первыми… Когда мы прибыли на место, уже совсем стемнело. За окном не было ни зданий, ни огней, ни людей, ничего – просто ночь, снег, луна и звезды. Единственным, что нарушало однообразие ландшафта, был холм неподалеку.
– Выходим, – сказал Александр.

*

Снаружи было холодно. Я подняла воротник ватника и надвинула ушанку поглубже на уши. Природа не предназначала меня для жизни в этих местах. Да и чем бы я здесь занималась? Оленеводы не ищут любовного приключения среди снегов, а если б даже искали, вряд ли я сумела бы распушить свой хвост на таком морозе. Он, наверно, сразу замерз бы и сломался, как сосулька.
Машины выстроились так, что их мощные фары полностью осветили холм. В пятне света засуетились люди, распаковывая привезенное с собой оборудование – какие-то непонятные мне приборы. К Александру подошел человек в таком же как на мне военном ватнике, с продолговатым баулом в руке, и спросил:
– Можно устанавливать?
Александр кивнул.
– Пойдем вместе, – сказал он и повернулся ко мне. – И ты тоже с нами. Оттуда вид красивый, посмотришь.
Мы пошли к вершине холма.
– Когда давление упало? – спросил Александр.
– Вчера вечером, – ответил военный.
– А воду нагнетать пробовали?
Военный махнул рукой, словно об этом не стоило даже говорить.
– Какой раз уже падает на этой скважине?
– Пятый, – сказал военный. – Все, выжали. И пласт, и всю Россию.
Он тихо выматерился.
– Сейчас узнаем, всю или нет, – сказал Александр. – И следи за языком, с нами все-таки дама.
– Что, смена растет? – спросил военный.
– Типа.
– Правильно. А то на Михалыча надежды мало…
Мы добрались до вершины. Я увидела вдали невысокие здания, острые точки синих и желтых электрических огней, конструкции из решетчатого металла, какие-то дымки или пар. Луна освещала лабиринт протянутых над землей труб – некоторые из них ныряли в снег, другие уходили к горизонту. Но все это было слишком далеко, чтобы я могла различить детали. Людей я нигде не заметила.
– Они на связи? – спросил Александр.
– На связи, – ответил военный, – если что, сообщат. Какие шансы?
– Посмотрим, – сказал Александр. – Чего гадать? Давай готовиться.
Военный поставил баул на снег и открыл его. Внутри был пластмассовый футляр, размером и формой похожий на большую дыню. Щелкнули замки, дыня раскрылась, и я увидела лежащий на красном бархате коровий череп, по виду очень старый, в нескольких местах треснувший и скрепленный металлическими пластинами. Снизу череп был оправлен в металл.
Военный вытащил из баула черный цилиндр и раздвинул его. Получилось что-то вроде телескопической палки для треккинга, которая кончалась круглым утолщением. Размахнувшись, военный воткнул палку острым концом в снег и проверил, крепко ли она держится. Держалась она хорошо. Тогда он поднял череп, приставил его металлическое основание к утолщению на конце палки и с легким щелчком соединил их.
– Готово? – спросил Александр.
Он не следил за этими манипуляциями, а глядел на далекие огни и трубы, словно полководец, осматривающий местность, где скоро начнется битва. Военный навел пустые глазницы черепа на нефтяное поле. Было непонятно, что он собирается снимать этой странной телекамерой.
– Есть.
– Пошли, – сказал Александр.
Мы спустились с холма к людям, ожидавшим нас возле машин.
– Ну что, Михалыч, – сказал Александр, – давай ты сначала? Попробуй. А я подстрахую, если что.
– Сейчас, – сказал Михалыч. – Пара минут. Зайду в машину, чтоб жопу не морозить.
– А без кетамина что, совсем не можешь?
– Как прикажете, товарищ генерал-лейтенант, – сказал Михалыч. – Только я бы по своей системе хотел. И так на внутримышечную инъекцию перешел.
– Ну давай по своей, – недовольно пробормотал Александр, – давай. Посмотрим. Пора бы тебе, Михалыч, приучаться без костылей ходить. Поверь себе! Выплеснись! Wolf-Flow! Что делать будем, если твоего дилера за жопу возьмут? Вся страна на бабки встанет?
Михалыч хмыкнул, но ничего не сказал и пошел за машины. Проходя мимо, он подмигнул мне. Я притворилась, что ничего не заметила.
– Минутная готовность, – раздался усиленный мегафоном голос. – Всем отойти за периметр.
Люди, толпившиеся в свете фар, быстро ушли в темноту за машинами. С нами рядом остался только военный, который помогал Александру устанавливать череп на холме. Я не знала, относится ли команда ко мне, и вопросительно посмотрела на Александра.
– Садись, – сказал он и показал на раскладной стул рядом. – Сейчас Михалыч выступать будет. Только смотри не засмейся, он застенчивый. Особенно когда уколется.
– Я помню, – сказала я и села.
Александр устроился на соседнем стуле и протянул мне полевой бинокль. Его корпус был обжигающе-холодным.
– Куда смотреть? – спросила я.
Он кивнул в сторону шеста с черепом, отчетливо видным в свете фар.
– Пятнадцать… – сказал за машинами мегафон. – Десять… Пять… Пошел!
Несколько секунд ничего не происходило, а затем я услышала глухой рык, и в пятне света появился волк.
Он сильно отличался от того зверя, в которого превращался Александр. Настолько, что казался принадлежащим к другому биологическому виду. Он был меньше по размерам, коротколап и совершенно лишен грозного обаяния хищника-убийцы. Его продолговатое бочкообразное туловище казалось слишком тяжелым для жизни среди дикой природы, тем более в условиях естественного отбора. Это жирное тело наводило на мысли о древних бесчинствах, о христианских мучениках и римских императорах, скармливающих зверью своих врагов. Он больше всего походил… Да, он больше всего походил на огромную отъевшуюся таксу, которой пересадили волчью шкуру. Я испугалась, что не выдержу и засмеюсь. А от этого мне стало еще смешнее. Но я, к счастью, удержалась.
Михалыч протрусил вверх по холму и остановился возле шеста с черепом. Выдержав паузу, он поднял морду к луне и завыл, покачивая напряженным хвостом, как дирижер палочкой.
У меня возникло то же чувство, что и при трансформациях Александра: словно волчье тело было мнимостью или в лучшем случае пустым резонатором вроде корпуса скрипки, а тайна заключалась в звуке, который издавала невидимая струна между хвостом и мордой. Реальна была лишь эта струна и ее жуткое appassionato, а все остальное мерещилось… Я ощутила родство с этим созданием: Михалыч делал что-то близкое к тому, чем занимаются лисы, и в этом ему точно так же помогал хвост.
Его вой мучительно-осмысленным эхом отдавался сначала в основании моего собственного хвоста, а потом в сознании. В звуке был смысл, и я понимала его. Но этот смысл трудно было выразить человеческим языком – он резонировал с огромным множеством слов, и было непонятно, какие из них выбрать. Очень приблизительно и безо всяких претензий на точность я передала бы его так:

«Пестрая корова! Слышишь, пестрая корова? Это я, старый гнусный волк Михалыч, шепчу тебе в ухо. Знаешь, почему я здесь, пестрая корова? Моя жизнь стала так темна и страшна, что я отказался от Образа Божия и стал волком-самозванцем. И теперь я вою на луну, на небо и землю, на твой череп и все сущее, чтобы земля сжалилась, расступилась и дала мне нефти. Жалеть меня не за что, я знаю. Но все-таки ты пожалей меня, пестрая корова. Если меня не пожалеешь ты, этого не сделает никто в мире. И ты, земля, посмотри на меня, содрогнись от ужаса и дай мне нефти, за которую я получу немного денег. Потому что потерять Образ Божий, стать волком и не иметь денег – невыносимо и немыслимо, и такого не допустит Господь, от которого я отрекся…»

Зов был полон странной, завораживающей силы и искренности: Михалыча не было жалко, но его претензия звучала вполне обоснованно по всем центральным понятиям русской жизни. Он, если можно так выразиться, не требовал от мира ничего чрезмерного, все было логично и в рамках принятых в России метафизических приличий. Но с черепом, на который я смотрела в бинокль, ничего не происходило.
Михалыч выл еще минут десять, примерно в том же смысловом ключе. Иногда его вой делался жалобным, иногда угрожающим – страшновато становилась даже мне. Но все оставалось по-прежнему. Я, впрочем, не знала, что должно случиться и должно ли вообще – я ждала этого, поскольку Александр велел мне смотреть на череп. Но по коротким репликам, которыми Александр обменялся с военным, стало ясно, что Михалыча постигла неудача.
Может быть, ее причиной была некоторая химическая ненатуральность в его вое. Сначала она не ощущалась, но чем дольше он выл, тем сильнее я ее чувствовала, и под конец его партии дошло до того, что в основании моего горла сгустился неприятный комок.
Вой оборвался, я опустила бинокль и увидела, что волка на вершине холма больше нет. Вместо него там стоял на четвереньках Михалыч. Он был отчетливо виден в свете фар – до последней складочки на шинели. Его лицо, несмотря на холод, покрывали крупные капли пота. Встав на ноги, он поплелся вниз.
– Ну? – спросил он, добравшись до нас.
Военный поднес к уху рацию, послушал немного и опустил ее.
– Без изменений, – сказал он.
– Потому что пятый раз уже этот пласт разводим, – сказал Михалыч. – По второму разу у меня всегда получается. И по третьему почти всегда. Но по пятому… Как-то непонятно уже, о чем тут выть.
– Мужики, надо придумывать, – озабоченно сказал военный. – По отрасли почти все скважины на четвертом цикле. Если на пятый не выйдем, атлантисты из нас за два года бантустан сделают. Александр, есть идеи?
Александр встал с места.
– Сейчас узнаем, – сказал он, встал и посмотрел на череп прищуренным взглядом, прикидывая расстояние. Затем пошел вверх по холму. На полпути к черепу он сбросил шинель с плеч, и она, раскинув рукава, упала в снег.
«Идет, словно Пушкин на дуэли, – подумала я, посмотрела на шинель и додумала, – или как Дантес…»
Из-за военной формы вернее было второе.
Дойдя до шеста, Александр осторожно положил руки на череп и развернул его на сто восемьдесят градусов, так, что он уставился прямо на меня – я отчетливо видела в бинокль пустые глазницы и металлическую скобу, скреплявшую трещину над одной из них, Александр пошел вниз. Дойдя до шинели, он остановился, поднял голову к небу и завыл.
Он начал выть еще человеком, но вой превратил его в волка даже быстрее, чем любовное возбуждение. Покачнувшись, он выгнулся дугой и повалился на спину. Трансформация произошла с такой скоростью, что он был уже почти полностью волком, когда его спина коснулась шинели. Ни на секунду не прекращая выть, этот волк несколько секунд бился в снегу, поднимая вокруг себя белое облако, а затем поднялся на лапы.
В сравнении с бочкообразным и жирным Михалычем особенно бросалось в глаза, как Александр хорош собой. Это был благородный и страшный зверь; такого действительно могли бояться северные боги. Но его вой не был жутким, как у Михалыча. Он звучал тише и казался скорее печальным, чем угрожающим.

«Пестрая корова! Слышишь, пестрая корова? Я знаю, надо совсем потерять стыд, чтобы снова просить у тебя нефти. Я и не прошу. Мы не заслужили. Я знаю, что ты про нас думаешь. Мол, сколько ни дашь, все равно Хаврошечке не перепадет ни капли, а все сожрут эти кукисы-юкисы, юксы-пуксы и прочая саранча, за которой не видно белого света. Ты права, пестрая корова, так оно и будет. Только знаешь что… Мне ведь известно, кто ты такая. Ты – это все, кто жил здесь до нас. Родители, деды, прадеды, и раньше, раньше… Ты – душа всех тех, кто умер с верой в счастье, которое наступит в будущем. И вот оно пришло. Будущее, в котором люди живут не ради чего-то, а ради самих себя. И знаешь, каково нам глотать пахнущее нефтью сашими и делать вид, что мы не замечаем, как тают под ногами последние льдины? Притворяться, что в этот пункт назначения тысячу лет шел народ, кончающийся нами? Получается, на самом деле жила только ты, пестрая корова. У тебя было ради кого жить, а у нас нет… У тебя были мы, а у нас нет никого, кроме самих себя. Но сейчас тебе так же плохо, как и нам, потому что ты больше не можешь прорасти для своей Хаврошечки яблоней. Ты можешь только дать позорным волкам нефти, чтобы кукис-юкис-юкси-пукс отстегнул своему лоеру, лоер откинул шефу охраны, шеф охраны откатил парикмахеру, парикмахер повару, повар шоферу, а шофер нанял твою Хаврошечку на час за полтораста баксов… И когда твоя Хаврошечка отоспится после анального секса и отгонит всем своим мусорам и бандитам, вот тогда, может быть, у нее хватит на яблоко, которым ты так хотела для нее стать, пестрая корова…»

Мне показалось, что корова смотрит на меня своими пустыми глазницами. А потом я увидела в свой бинокль, как на краю этой глазницы появилась и набухла слеза. Она пробежала по черепу и сорвалась в снег, а следом появилась вторая, потом третья…
Александр продолжал выть, но я больше не разбирала смысла. Возможно, его уже не было – вой превратился в плач. Я тоже заплакала. Все мы плакали… А потом я поняла, что мы не столько плачем, сколько воем – Михалыч, военный, который устанавливал шест на холме, люди в темноте за машинами – все выли, подняв лица к луне, выли и плакали о себе, о своей ни на что не похожей стране, о жалкой жизни, глупой смерти и заветном полтиннике за баррель…
– Эй, – услышала я, – очнись!
– А?
Я открыла глаза. Рядом с моим стулом стояли Александр и военный. Чуть поодаль зябко ежился Михалыч.
– Все, – сказал военный. – Нефть пошла.
– Как ты выла! – сказала Александр. – Мы просто заслушались.
– Да, – сказал Михалыч, – пригодилась девка. Я ведь не понял сначала, товарищ генерал-лейтенант, зачем вы ее взяли.
Александр не ответил – к нему подошел один из людей, которые стояли во время сеанса за машинами. Одет он был в военную форму без знаков различия – так же, как и все остальные.
– Это вам, – сказал он и протянул Александру коробочку. – Орден «За заслуги перед Отечеством». Я знаю, у вас таких много. Просто мы хотим, чтобы вы помнили, как вас ценит страна.
– Спасибо, – равнодушно сказал Александр, кладя коробочку в карман. – Служу.
Он взял меня под руку и повел к машине. Когда мы отошли от остальных, я прошептала:
– Скажи мне честно, как волк лисе. Или, если угодно, как оборотень оборотню. Ты действительно думаешь, что Хаврошечке не хватило яблока из-за кукиса-юкиса, а не из-за этой гнилой рыбьей головы, которая выдает себя то за быка, то за медведя?
Он опешил:
– Какого кукиса? Какой рыбьей головы?
Только тут до меня дошло, как дико прозвучали мои слова. Да, это был стресс – я перестала чувствовать разницу между миром и тем, что я о нем думаю. Александр ведь ничего не говорил – он просто выл на коровий череп, а все остальное было моей личной интерпретацией.
– Медведя приплела, – пробормотал он.
Действительно, удивительно глупо вышло. Медведя и рыбью голову я с ним даже не обсуждала.
– Это из-за сказок, – сказала я виновато. – Которые я в самолете читала.
– А. Ясно тогда.
Впрочем, один вопрос можно было задать, не боясь, что он прозвучит дико. На этот раз я заранее взвесила возможное впечатление от своих слов и только потом открыла рот:
– Знаешь, у меня такое чувство, что ты показывал меня черепу в качестве Хаврошечки. Я угадала?
Он усмехнулся.
– Почему бы и нет. Ты такая трогательная.
– Посмотри на меня внимательно, – сказала я. – Ну какая я Хаврошечка?
– Да будь ты хоть Мария Магдалина, – сказал он. – Какая разница? Я прагматик. Мое дело нефть пустить. А для этого надо, чтобы череп заплакал. Что же делать, если от Михалыча он больше не плачет, даже когда тот пять кубов кетамина колет?
– Но ведь это… Это ведь была неправда, – сказала я растерянно.
Он хмыкнул.
– А по-твоему, искусство должно быть правдой?
В ответ я только несколько раз моргнула. Самое смешное, что я действительно так думала. Я вдруг перестала понимать, кто из нас циничный манипулятор чужим сознанием.
– Знаешь, – сказал он, – ты попробуй продать эту концепцию галерее Саатчи. Может, ее там выставят рядом с маринованной акулой. Или, может быть, ее Брайан купит. Который мне тысячу фунтов предлагал.

*

Увы, Брайан уже не мог ничего купить… Впрочем, эта расхожая в отношении мертвого человека фраза в наши дни устарела. Бывает, что клиент помирает, а его брокеры по-прежнему суетятся на бирже. А когда и до них доходит печальная весть, еще долго спекулирует в киберпространстве забытая всеми программа, покупая и продавая фунт и йену по достижении пороговых курсов… Но у меня Брайан скорее всего действительно не мог ничего купить. А мысль о том, что искусство должно быть правдой – и подавно.
Этой печальной новостью встретила меня Москва. Заметка на сайте «слухи.ру», адрес которого мистическим образом снова прописался у меня в стартовой строке, была озаглавлена так:

АНГЛИЙСКИЙ АРИСТОКРАТ
НАЙДЕН МЕРТВЫМ В ХРАМЕ
ХРИСТА СПАСИТЕЛЯ

Похожее на тошноту чувство не дало мне прочесть заметку целиком – меня хватило только проглядеть ее по диагонали, выхватывая суть из-под журналистских штампов: «застывшая на лице гримаса невыразимого ужаса», «слезы безутешной вдовы», «представители посольства», «расследование обстоятельств». За судьбу И Хули я не волновалась – все это было для нее обычным делом. Волноваться стоило за расследователей обстоятельств – как бы эта самая гримаса невыразимого ужаса не застыла на лице у кого-нибудь из них.
Надо было, однако, пожалеть лорда Крикета. Я сосредоточилась, но вместо его лица мне почему-то вспомнились документальные кадры охоты на лис – мчащийся по полю рыжий комочек, такой беззащитный, полный ужаса и надежды, и преследующие его всадники в элегантных кепи… Но заупокойную мантру я все-таки прочла.
Следующим, что привлекло мое внимание, был заголовок колонки:

БОЛЬНОЙ ХИЩНИК ИЩЕТ УБЕЖИЩА
В БИТЦЕВСКОМ ПАРКЕ

В этом опусе был один удивительно наглый абзац, касавшийся лично меня:

«Лиса, усеянная множеством проплешин, или, правильнее сказать, в некоторых местах все еще покрытая шерстью, вызвала у свидетелей происшествия не только чувство острой жалости, но и подозрение, что неподалеку находится свалка радиоактивных отходов. Возможно, старое больное животное пришло к людям в надежде на coup de grace, который прервет его страдания. Но от сегодняшних ожесточившихся москвичей не приходится бесплатно ожидать даже такой услуги. Осталось неизвестным, чем завершилась погоня, которую начали за больным животным два конных милиционера».

Вот ведь мерзкий врун, подумала я, ведь ясно, что никто из свидетелей ничего не говорил про свалку радиоактивных отходов, а это он сам все выдумал, чтобы хоть чем-то заполнить свою колонку… Впрочем, интернет-колумнисты про все пишут с одинаковой подлостью – и про политику, и про культуру, и даже про освоение Марса. А теперь вот и про лис… У этого, из «слухов», был личный фирменный номер – он каждый раз упоминал про острую жалость, когда хотел кого-нибудь обгадить с ног до головы. Меня это всегда изумляло: суметь самое высокое из доступных человеку чувств, сострадание, превратить в ядовитое жало. Звучит-то как: «острая жалость».
Впрочем, если разобраться, ничего удивительного в этом не было. Ведь что такое интернет-колумнист? Это существо, несколько возвышающееся над лагерной овчаркой, но очень и очень уступающее лисе-оборотню.

1) сходство интернет-колумниста с лагерной овчаркой заключается в умении лаять в строго обозначенный сектор пространства.
2) различие в том, что овчарка не может сама догадаться, в какой сектор лаять, а интернет-колумнист бывает на это способен.
3) сходство интернет-колумниста с лисой-оборотнем в том, что оба стремятся создавать миражи, которые человек примет за реальность.
4) различие в том, что у лисы это получается, а у интернет-колумниста – нет.

Последнее неудивительно. Разве тот, кто в состоянии создавать правдоподобные миражи, стал бы работать интернет-колумнистом? Вряд ли. Интернет-колумнист не может убедить даже самого себя в реальности своих выдумок, думала я, сжимая кулаки, куда там других. Поэтому сидеть он должен тихо-тихо и гавкать только тогда, когда…
И вдруг я забыла про интернет-колумнистов и лагерных овчарок, потому что в моей голове взошло солнце истины.
– Убедить самого себя в реальности своих выдумок, – повторила я. – Вот оно. Ну конечно!
Совершенно внезапно для себя я решила давно мучившую меня загадку. Многие дни мой ум подбирался к ней то с одной, то с другой стороны – но безрезультатно. А сейчас что-то повернулось, щелкнуло, и все вдруг встало на свои места – как будто я случайно собрала головоломку.
Я поняла, чем мы, лисы, отличаемся от волков-оборотней. Различие, как часто случается, было не чем иным как мутировавшим сходством. Лисы и волки были близкими родственниками – их магия основывалась на манипуляциях восприятием. Но способы манипулирования были разными.
Здесь надо сделать короткое теоретическое отступление, иначе, боюсь, мои слова не будут понятны.
Люди часто спорят – существует ли этот мир на самом деле? Или это что-то вроде «Матрицы»? Глупейший спор. Все подобные проблемы основаны на том, что люди не понимают слов, которыми пользуются. Перед тем как рассуждать на эту тему, следовало бы разобраться со значением слова «существовать». Вот тогда выяснилось бы много интересного. Но люди редко способны думать правильно.
Я не хочу, конечно, сказать, что все люди – полные идиоты. Есть среди них и такие, чей интеллект почти не уступает лисьему. Например, ирландский философ Беркли. Он говорил, что существовать – значит восприниматься, и все предметы существуют только в восприятии. Достаточно спокойно подумать на эту тему три минуты, чтобы понять – все другие взгляды на этот вопрос сродни культу Озириса или вере в бога Митру. Это, на мой взгляд, единственная верная мысль, которая посетила западный ум за всю его позорную историю; всякие Юмы, Канты и Бодрияры лишь вышивают суетливой гладью по канве этого великого прозрения.
Но где существует предмет, когда мы отворачиваемся и перестаем его видеть? Ведь не исчезает же он, как полагают дети и индейцы Амазонии? Беркли говорил, что он существует в восприятии Бога. А катары и гностики полагают, что он существует в восприятии дьявола-демиурга, и их аргументация ничуть не слабее, чем у Беркли. С их точки зрения, материя – зло, сковывающее дух. Кстати, читая ужастики Стивена Хокинга, я часто думала, что, будь у альбигойцев радиотелескопы, они объявили бы Большой Взрыв космической фотографией восстания Сатаны… Есть в этом маразме и серединный путь – считать, что часть мира существует в восприятии Бога, а часть – в восприятии дьявола.
Что тут сказать? С точки зрения лис, никакого Большого Взрыва никогда не было, как не было и нарисованной Брейгелем Вавилонской башни, даже если репродукция этой картины висит в комнате, которая вам снится. А Бог и дьявол – просто понятия, которые существуют в уме того, кто в них верит: птичка вовсе не славит Господа, когда поет, это попик думает, что она его славит. Беркли полагал, что у восприятия непременно должен быть субъект, поэтому закатившиеся под шкаф монеты и упавшие за кровать чулки были торжественно захоронены им в черепе созданного для этой цели Творца. Но как быть с тем, что берклианский Бог, в восприятии которого мы существуем, сам существует главным образом в абстрактном мышлении представителей европеоидной расы с годовым доходом от пяти тысяч евро? И его совсем нет в сознании китайского крестьянина или птички, которая не в курсе, что она Божия? Как быть с этим, если «существовать» действительно означает «восприниматься»?
А никак, говорят лисы. На основной вопрос философии у лис есть основной ответ. Он заключается в том, чтобы забыть про основной вопрос. Никаких философских проблем нет, есть только анфилада лингвистических тупиков, вызванных неспособностью языка отразить Истину.
Но лучше упереться в такой тупик в первом же абзаце, чем через сорок лет изысканий и пять тысяч исписанных страниц. Когда Беркли понял наконец, в чем дело, он стал писать только о чудодейственных свойствах дегтярной настойки, с которой познакомился в Северной Америке. Над ним из-за этого до сих пор смеются разные филистеры – они не знают, что в то далекое время деготь в Америке делали из растения, которое называлось Jimson Weed, или Datura – по-русски «дурман».
И раз уж мы заговорили на эту тему. Религиозные ханжи обвиняют нас, оборотней, в том, что мы дурманим людям мозги и искажаем Образ Божий. Говорящие так не очень хорошо представляют себе Образ Божий, поскольку лепят его с собственных куличных рыл. В любом случае «искажать» и «дурманить» – это слишком оценочный язык, который переводит вопрос в эмоциональную плоскость и не дает понять существо дела. А состоит оно вот в чем (прошу отнестись к следующему абзацу внимательно – я, наконец, перехожу к главному).

Поскольку бытие вещей заключается в их воспринимаемости, любая трансформация может происходить двумя путями – быть либо восприятием трансформации, либо трансформацией восприятия.

В честь великого ирландца я бы назвала это правило законом Беркли. Знать его совершенно необходимо всем искателям истины, бандитам-вымогателям, брэнд-маркетологам и педофилам, желающим остаться на свободе. Так вот, лисы и волки-оборотни в своей практике пользуются разными аспектами закона Беркли.
Мы, лисы, используем трансформацию восприятия. Мы воздействуем на восприятие клиентов, заставляя их видеть то, что нам хочется. Наведенный нами морок становится для них абсолютно реален – шрамы на спине незабвенного Павла Ивановича лучшее тому доказательство. Но сами лисы продолжают видеть исходную реальность такой, какой ее, по мысли Беркли, видит Бог. Поэтому нас и обвиняют в том, что мы искажаем Образ Божий.
Это, конечно, ханжеское обвинение, основанное на двойном стандарте. Трансформация восприятия является основой не только лисьего колдовства, но и множества рыночных технологий. Например, фирма «Форд» приделывает к дешевому грузовичку F-150 красивую переднюю решетку, меняет кузов и называет получившийся продукт «Линкольн Навигатор». И никто не говорит, что фирма «Форд» искажает Образ Божий. А про политику я просто промолчу, и так все ясно. Но негодование почему-то вызываем только мы, лисы.
Волки-оборотни в отличие от нас используют восприятие трансформации. Они создают иллюзию не для других, а для себя. И верят в нее до такой степени, что иллюзия перестает быть иллюзией. Кажется, в Библии есть отрывок на эту тему – «будь у вас веры с горчичное зерно…» У волков она есть. Их превращение – своего рода цепная алхимическая реакция.
Сначала оборотень заставляет себя поверить, что у него растет хвост. А появляющийся хвост, который у волков является таким же органом внушения, как и у нас, гипнотически воздействует на собственное сознание волка, убеждая его, что с ним действительно происходит трансформация, и так до окончательного превращения в зверя. В технике это называют положительной обратной связью.
Превращение Александра каждый раз начиналось с одного и того же: его тело изгибалось, словно невидимый канат натягивался между хвостом и черепом. Теперь я поняла, в чем было дело. Ту энергию, которую лисы направляли на людей, волки замыкали сами на себя, вызывая трансформацию не в чужом восприятии, а в собственном, и уже потом, как следствие – в чужом.
Можно ли называть такое превращение реальным? Я никогда не понимала смысл этого эпитета до конца, тем более что каждая эпоха вкладывает в него свое значение. Например, в современном русском слово «реальный» имеет четыре основных употребления:

1) боевое междометие, употребляемое бандитами и работниками ФСБ во время ритуала смены крыши.
2) жаргонизм, используемый upper rat и хуй сосаети при разговоре о своих зарубежных счетах.
3) технический термин, относящийся к недвижимости.
4) общеупотребительное прилагательное, означающее «имеющий долларовый эквивалент».

Последнее значение делает термин «реальный» синонимом слова «метафизический», поскольку доллар в наше время есть величина темно-мистическая, опирающаяся исключительно на веру в то, что завтра будет похоже на сегодня. А мистикой должны заниматься не оборотни, а те, кому положено по профессии – политтехнологи и экономисты. Поэтому я не хочу называть превращение волка-оборотня «реальным» – иначе может сложиться ощущение, что в нем присутствует дешевая человеческая чертовщина. Но несомненными были две вещи:

1) трансформация волка качественно отличалась от лисьего морока, хоть и основывалась на том же эффекте.
2) на волчью метаморфозу тратилось огромное количество энергии – куда больше, чем расходовали на клиента мы, лисы.

Из-за этого волки не могли долго оставаться в зверином теле, и фольклор связывал их преображение с различными временными ограничениями – темный временем суток, полнолунием или чем-нибудь похожим. Здесь покойный лорд Крикет был совершенно прав.
Я вспомнила странное переживание, посетившее меня на охоте – когда я впервые в жизни осознала реликтовое излучение хвоста, направленное на меня саму. Но что именно я внушала себе? Что я лиса? Но я и без внушения это знала… В чем же дело? Я чувствовала, что стою на пороге чего-то важного, способного изменить всю мою жизнь и вывести, наконец, из того духовного тупика, в котором я провела последние пять веков. Но, к своему позору, вначале я подумала совсем не о духовной практике.
Стыдно признаться, но первая мысль была о сексе. Я вспомнила жесткий серый хвост Александра и поняла, как вывести наши любовные переживания на новую орбиту. Все было просто. Механизм воздействия на сознание, которым пользовались лисы и волки, совпадал в главном – различалась только интенсивность внушения и его объект. Я, так сказать, угощала своего клиента шампанским, и ему становилось весело. А Александр сам глотал бутылку водки, после чего всем вокруг становилось страшно. Но действующая субстанция, алкоголь, была той же самой.
Так вот, объединив наши возможности, мы могли наделать из шампанского с водкой массу самых разнообразных коктейлей. Ведь секс – не просто стыковка известных частей тела. Это еще и энергетический союз между двумя существами, совместный трип. Если мы научимся складывать наши гипнотические векторы для того, чтобы вместе нырять в любовную иллюзию, думала я, мы устроим себе такой вокзал для двоих, где каждая шпала будет на вес золота.
Была только одна сложность. Вначале нам следовало договориться о том, что мы хотим увидеть. Причем не просто на словах – слова были ненадежной опорой. Основываясь только на них, мы могли очень по-разному представить себе конечный маршрут путешествия. Требовалось готовое изображение, которое стало бы отправной точкой нашей визуализации. Например, картина…
Я попыталась представить себе подходящее классическое полотно. Как назло, ничего интересного не приходило в голову – вспомнился только шедевр раннего Пикассо «Старый еврей и мальчик». Много лет назад я закладывала открыткой с репродукцией этой картины «Психопатологию обыденной жизни» Фрейда, которую никак не могла осилить, и с тех пор две печальных темных фигуры запомнились мне во всех подробностях.
Нет, картины не годились. Они не давали представления о том, как выглядит объект в трехмере. Гораздо лучше подходило видео. У Александра такой большой телевизор, подумала я. Должна же от него быть хоть какая-то польза?

*

Есть сорт турецкой жвачки с картинками-вкладками, на которых изображены влюбленные пары в разных смешных ситуациях. Подписаны такие рисунки «Love is…», и раньше я часто видела их наклеенными на стены в лифтах и кинотеатрах. Если бы мне надо было нарисовать свою версию этого комикса, там были бы волк и лиса со сплетенными хвостами, сидящие перед телевизором.
Технология чуда оказалась проще, чем я предполагала. Достаточно было соединить наши гипнотические органы, устроившись в любой позе, которая позволяла это сделать. Соприкасаться должны были только хвосты: надо было следить за происходящим на экране, и более тесное соседство мешало.
Ритуал выработался у нас на удивление быстро. Обычно он ложился на бок, свешивая ноги на ковер, а я садилась рядом. Мы включали фильм, и я ласкала его до тех пор, пока не начиналась трансформация. Тогда я закидывала ноги на его мохнатый бок, мы соединяли наши антенны, а дальше начиналось нечто безумное, чего никогда не понять бесхвостому существу. Интенсивность переживания бывала такой, что мне приходилось применять специальную технику, чтобы успокоиться и остыть – я отводила глаза от экрана и читала про себя мантру из «Сутры Сердца», прохладную и глубокую, как колодец: в этих слогах санскрита можно было без следа растворить любую душевную суету. Мне нравилось смотреть, как соединяются наши хвосты – рыжий и серый. Словно кто-то поджег трухлявое полено, и его охватил сноп веселого искристого огня… Я, впрочем, не делилась этим сравнением с Александром.
Но если техническая сторона дела оказалась элементарной, то выбор маршрута для наших прогулок каждый раз сопровождался спорами. Наши вкусы не то что различались, они относились к разным вселенным. В его случае вообще сложно было говорить о вкусе в смысле четкой системы эстетических ориентиров. Ему, как восьмикласснику, нравилось все героически-сентиментальное, и он часами заставлял меня смотреть самурайские драмы, вестерны и то, чего я совершенно терпеть не могла – японские мультфильмы про роботов. А затем мы воплощали в мечту побочные любовные линии, которые требовались режиссерам всей этой видеомакулатуры для того, чтобы между убийствами и драками был хоть какой-то перерыв. Впрочем, поначалу это было интересно. Но только поначалу.
Как профессионалу со стажем, мне быстро наскучили стандартные любовные quickies – я навеяла человечеству больше снов на эту тему, чем человечество сняло о себе порнофильмов. Мне нравилось бродить по terra incognita современной сексуальности, исследовать ее пограничные области, ойкумену общественной морали и нравственности. А он не был к этому готов, и, хоть никто в мире не мог стать свидетелем нашей совместной галлюцинации, его всегда останавливал внутренний часовой.
На мои призывы отправиться в какое-нибудь необычное путешествие он отвечал смущенным отказом или, наоборот, предлагал что-нибудь немыслимое для меня. Например, превратиться в пару мультяшных трансформеров, обнаруживающих интерес друг к другу на крыше токийского небоскреба… Жуть. А когда я хотела стать немецким майором из «Касабланки», чтобы взять его, пока он будет негром-пианистом, поющим «It's summertime and the living is easy» , он приходил в такой ужас, словно я побуждала его продать родину.
Это могло бы стать еще одной интересной темой для доктора Шпенглера: большинство русских мужчин гомофобы из-за того, что в русском уме очень сильны метастазы криминального кодекса чести. Любой серьезный человек, чем бы он ни занимался, подсознательно примеривается к нарам и старается, чтобы в его послужном списке не было заметных нарушений тюремных табу, за которые придется расплачиваться задом. Поэтому жизнь русского мачо похожа на перманентный спиритический сеанс: пока тело купается в роскоши, душа мотает срок на зоне.
Я, кстати сказать, знаю, почему дело обстоит именно так, и могла бы написать об этом толстую умную книгу. Ее мысль была бы такой: Россия общинная страна, и разрушение крестьянской общины привело к тому, что источником народной морали стала община уголовная. Распонятки заняли место, где жил Бог – или, правильнее сказать, Бог сам стал одним из «понятиев»: пацан сказал, пацан ответил, как подытожил дискурс неизвестный мастер криминального тату. А когда был демонтирован последний протез религии, советский «внутренний партком», камертоном русской души окончательно стала гитарка, настроенная на блатные аккорды.
Но как ни тошнотворна тюремная мораль, другой ведь вообще не осталось. Кругом с арбузами телеги, и нет порядочных людей – все в точности так, как предвидел Лермонтов. Интересно, что «с арбузами телеги» в современном русском означает «миллиардные иски», о которых я не так давно писала сестре в Таиланд. Арбузы есть, а порядочных людей нет, одни гэбэшные вертухаи да журналисты-спинтрии, специализирующиеся на пропаганде либеральных ценностей…
Ой. Специально не буду зачеркивать последнее предложение, пусть читатель полюбуется. Вот он, лисий ум. Ведь мы, оборотни, – естественные либералы, примерно как душа – природная христианка. И что я пишу? Нет, что я пишу! Ужас. Хотя бы ясно, откуда все это взялось. Про журналистов-спинтриев – набралась у гэбэшных вертухаев. А про гэбэшных вертухаев – набралась у журналистов-спинтриев. Ничего не поделаешь: если лиса слышала какое-то суждение, она обязательно его выскажет от первого лица. А как быть? Своих мнений по этим вопросам у нас нет (еще чего не хватало), а жить среди людей надо. Вот и отбиваешь мячики. Нет, хорошо все-таки, что мне не нужно писать книгу о России. Какой из меня Солженицын в Ясной Поляне? Жить не по лжи. LG. Но я опять отвлеклась.
Я редко обсуждала с Александром природу его гомофобии (он не любил говорить об этом), но была уверена, что корень надо искать в уголовных катакомбах русского сознания. Гомофобия доходила у него до того, что он отвергал все, хоть немного отливающее голубым. Причем эта голубизна мерещилась ему в самых неожиданных местах: например, он считал, что стихотворение Бунина «Петух на церковном кресте» посвящено тяжелому положению геев в царской России. Когда он сказал про это, мне представился шансонье на колокольне, пытающийся пением выкупить свое очко у пьяного крестного хода («поет о том, что мы живем, что мы умрем, что день за днем…»).
– Почему ты так не любишь геев? – спросила я.
– Потому что они идут против природы.
– Но ведь природа их и создала. Как же они идут против природы?
– А так, – сказал он. – Дети спрятаны в сексе, как семечки в арбузе. А голубые – это те, кто борется за право есть арбуз без семечек.
– С кем берется?
– С арбузом. Всем остальным давно по барабану. Но арбуз не может существовать без семечек. Поэтому я и говорю, что они идут против природы. Разве нет?
– У меня был один знакомый арбуз, – ответила я, – который считал, что размножение арбузов зависит от их способности внушить человеку мысль, будто глотать их косточки полезно. Но арбузы преувеличивают свои гипнотические способности. На самом деле размножение арбузов происходит по причине процесса, о котором арбузы не имеют понятия, потому что не могут стать его свидетелями. Ибо там, где кончается арбуз, этот процесс только начинается.
– Чего-то ты опять такое завернула, рыжая, что я не пойму, – сказал он недовольно. – Короче, давай без этих пидорских фокусов.
Особенно Александр не любил Лукино Висконти. Предложение поставить что-нибудь из этого режиссера (которого я считаю одним из величайших мастеров двадцатого века) каждый раз казалось ему личным оскорблением. У меня сохранился фрагмент одного нашего спора. Если все остальные диалоги в моих записках воспроизведены по памяти, то этот – с абсолютной точностью: разговор случайно записался на диктофон. Я привожу его потому, что мне хочется еще раз услышать голос Александра – пока буду печатать, наслушаюсь.

АС: «Смерть в Венеции»? Ну ты утомила, рыжая. Что я тебе, пидор?
АХ: Давай тогда «Семейный портрет в интерьере»?
АС: Нет. Давай Такеши Китано. Затоичи наказывает гейшу-убийцу… А потом гейша-убийца наказывает Затоичи.
АХ: Не хочу. Давай лучше еще раз «Унесенных ветром».
АС: Да ну. Там лестница длинная.
АХ: Какая лестница?
АС: По которой тебя в спальню тащить надо. А ты ее вдобавок раз в пять длиннее делаешь. Я прошлый раз взмок весь. Серьезно. Хотя вроде с дивана и не вставали.
АХ: Должны же меня иногда носить на руках… Ладно, в этот раз будет короткая лестница. Давай?
АС: Давай лучше… Хочется чего-нибудь со стрельбой.
АХ: Тогда давай «Малхоланд Драйв»! Там стреляют. Ну пожалуйста!
АС: Опять ты за свое. Не буду, сколько раз тебе говорить. Найди себе пидора на бульваре и с ним вместе смотри.
АХ: При чем тут это? Там лесбиянки.
АС: Какая разница?
(Дальше в записи пауза, во время которой слышится шуршание и постукивание. Я роюсь среди рассыпанных на полу кассет.)
АХ: Слушай, а вот по Кингу есть кино. «Dream-catcher». Смотрел?
АС: Нет.
АХ: Давай попробуем. Будем не людьми, а пришельцами.
АС: А какие там пришельцы?
АХ: У них вертикальный зубастый рот во все тело и глаза по бокам. Представляешь, какой может быть поцелуй с кровью? Он же куннилингус. Я думаю, они так и размножаются.
АС: Дорогая, мне чернухи на работе хватает. Давай что-нибудь более романтическое.
АХ: Романтическое… Романтическое… Вот есть «Матрица-2». Хочешь трахнуть Киану Ривза?
АС: Не очень.
АХ: Тогда давай я трахну.
АС: Отказать. А третья «Матрица» есть?
АХ: Есть.
АС: Там интересный вариант может быть с этими машинами.
АХ: Какими?
АС: Ну, там такие человекоподобные роботы, в которых сидят люди. Они от этих черных осьминогов отстреливаются. Вот представь, поймал такой робот черного осьминога, и…
АХ: Слушай, тебе что, двенадцать лет?
АС: Тогда проехали «Матрицу».
(Опять какое-то шуршание. Кажется, я перехожу к залежам компакт-дисков.)
АХ: А «Властелин Колец»?
АС: Ты опять чего-нибудь жуткое выдумаешь.
АХ: Ну уж под хоббита не лягу, это точно. Чего ты так всего боишься? Думаешь, на работе узнают? Моральный облик?
АС: Почему боюсь? Просто не хочу.
АХ: Слушай, тут есть на английском фильмы. Интересная подборка.
АС: Чего там?
АХ: «Midnight Dancers»… «Sex Life in LA»…
АС: Не надо.
АХ: «Versace Murder»?
АС: Нет.
АХ: Почему?
АС: Потому.
АХ: А знаешь, как геи в Майами говорят вместо «vice versa»? «Vice Versace» . Сколько здесь темных змеящихся смыслов…
АС: Сначала один другого пидарасит, а потом меняются. Вот и все змеящиеся смыслы.
АХ: Так я ставлю?
АС: Я тебе сказал уже. Езжай к памятнику Героям Плевны или там в «Дары моря», найди себе педика и резвись.
АХ: Слушай, ну нельзя же быть таким обскурантом. Я сама читала, даже в дикой природе есть гомосексуальные животные. Овцы. Обезьяны.
АС: Насчет обезьян, по-моему, аргумент вообще не в пользу голубых.
АХ: Да, хорошо тебя подковали. Не перекуешь. Что это у тебя за кассета в руках?
АС: «Ромео и Джульетта».
(Слышно, как я презрительно фыркаю.)
АХ: Выкинь ее в мусор.
АС: А давай еще разик посмотрим?
АХ: Ну сколько можно.
АС: Самый последний. Давай, а? Ты прямо вылитая Джульетта в этой маечке.
АХ: Что с тобой поделаешь, Ромео. Давай. Только с одним условием.
АС: С каким?
АХ: Потом будет «Малхоланд Драйв».
АС: Р-р-р!
АХ: Милый, ты что? Ты уже?
АС: Р-р-р!
АХ: Сейчас, сейчас. Ставлю. Я этот фильм наизусть скоро выучу. Две равно уважаемых свиньи в Вероне, где встречают нас событья, ведут междоусобные бои и не хотят унять кровопролитья…
АС: У-у-у!
АХ: Это не о тебе, волчина. Расслабься. Это Шекспир. Кстати, насчет свиньи. Я не помню, говорила я тебе или нет. Свинья не может смотреть в небо, у нее шея так устроена. Представляешь, какая метафора? Просто не может, и все. Она даже не знает, наверное, что оно есть…

*

Любовь и трагедия идут рука об руку. Про это писали Гомер и Еврипид, Стендаль и Оскар Уайльд. А теперь вот моя очередь.
Пока я не узнала на собственном опыте, что такое любовь, я считала ее неким специфическим наслаждением, которое бесхвостые обезьяны способны получать от общения друг с другом дополнительно к сексу. Это представление сложилось у меня от множества описаний, которые я встречала в стихах и книгах. Откуда мне было знать, что писатели вовсе не изображают любовь такой, какова она на деле, а конструируют словесные симулякры, которые будут выигрышней всего смотреться на бумаге? Я считала себя профессионалом в любви, поскольку много столетий внушала ее другим. Но одно дело пилотировать летящий на Хиросиму «Б-29», а совсем другое – глядеть на него с центральной площади этого города.
Любовь оказалась совсем не тем, что про нее пишут. Она была ближе к смешному, чем к серьезному – но это не значило, что от нее можно было отмахнуться. Она не походила на опьянение (самое ходкое сравнение в литературе) – но еще меньше напоминала трезвость. Мое восприятие мира не изменилось: Александр вовсе не казался мне волшебным принцем на черном «Майбахе». Я видела все его жуткие стороны, но они, как ни странно, лишь прибавляли ему очарования в моих глазах. Мой рассудок примирился даже с его дикими политическими взглядами и стал находить в них какую-то суровую северную самобытность.
В любви начисто отсутствовал смысл. Но зато она придавала смысл всему остальному. Она сделала мое сердце легким и пустым, как воздушный шар. Я не понимала, что со мной происходит. Но не потому, что поглупела – просто в происходящем нечего было понимать. Могут сказать, что такая любовь неглубока. А по-моему, то, в чем есть глубина – уже не любовь, это расчет или шизофрения.
Сама я не берусь сказать, что такое любовь – наверно, ее и Бога можно определить только по апофазе, через то, чем они не являются. Но апофаза тоже будет ошибкой, потому что они являются всем. А писатели, которые пишут о любви, жулики, и первый из них – Лев Толстой с дубиной «Крейцеровой сонаты» в руках. Впрочем, Толстого я уважаю.
Откуда мне было знать, что наше романтическое приключение окажется для Александра роковым? Оскар Уайльд сказал: «Yet each man kills the thing he loves…» Этот писатель жил в эпоху примитивного антропоцентризма, отсюда и слово «man» (да и сексизм тогда тоже сходил с рук, особенно геям). Но в остальном он попал в точку. Я погубила зверя, the Thing. Красавица убила чудовище. И орудием убийства оказалась сама любовь.
Я помню, как начался тот день. Проснувшись, я долго лежала на спине, поднимаясь из глубин очень хорошего сна, которого никак не могла вспомнить. Я знала, что в таких случаях надо лежать не шевелясь и не открывая глаз, в той самой позе, в которой просыпаешься, и тогда сон может всплыть в памяти. Так и случилось – прошло около минуты, и я вспомнила.
Мне снился фантастический сад, залитый солнцем и полный птичьего щебета. Вдали виднелась полоса белого песка и море. Передо мной была отвесная скала, а в ней пещера, закрытая каменной плитой. Мне следовало сдвинуть эту плиту, но она была тяжелой, и я никак не могла этого сделать. Собравшись с силами, я уперлась ногами в землю, напрягла все мышцы и толкнула ее. Плита отвалилась в сторону, и открылась черная дыра входа. Оттуда потянуло сыростью и застарелым смрадом. А затем из темноты навстречу солнечному дню пошли курочки – одна, другая, третья… Я сбилась со счета, так много их оказалось. Они все шли и шли к свету и счастью, и ничто теперь не могло им помешать – они поняли, где выход. Я увидела среди них ту, свою – коричневую с белым пятном, и помахала ей лапой (во сне вместо рук у меня были лапы, как во время супрафизического сдвига). Она даже не посмотрела на меня, просто пробежала мимо. Но мне совсем не было обидно.
Какой удивительный сон, подумала я и открыла глаза.
На стене дрожало пятнышко солнечного света. Это было мое виртуальное место под солнцем, доставшееся мне безо всякой борьбы – его давало маленькое зеркальце, которое отбрасывало на стену падавший сверху луч. Я подумала об Александре и вспомнила о нашей любви. Она была так же несомненна, как этот подрагивающий желтый зайчик на стене. Сегодня между нами должно было произойти что-то немыслимое, что-то по-настоящему чудесное. Еще не обдумав, что я ему скажу, я потянулась за телефоном.
– Алло, – сказал он.
– Здравствуй. Я хочу тебя видеть.
– Приезжай, – сказал он. – Но у нас мало времени. Вечером я вылетаю на север. Есть всего часа три.
– Мне хватит, – сказала я.
Такси везло меня медленно, светофоры не переключались целую вечность, и на каждом перекрестке мне казалось, что еще несколько секунд ожидания, и мое сердце выскочит из груди.
Когда я вышла из лифта, он снял с лица повязку и втянул носом воздух.
– Я, наверно, никогда не привыкну к тому, как ты пахнешь. Вроде бы я это помню. И все равно каждый раз оказывается, что в моей памяти хранится совсем другое. Надо будет выдрать у тебя несколько волосков из хвоста.
– Зачем? – спросила я.
– Ну… Буду носить их в медальоне на груди, – сказал он. – Иногда доставать и нюхать. Как средневековый рыцарь.
Я улыбнулась – его представления о средневековых рыцарях были явно почерпнуты из анекдотов. Возможно, что именно поэтому они были довольно похожи на правду. Конечно, рыцари носили в медальонах волосы не из хвоста – кто ж им даст, – но в целом картина была достоверной.
Я заметила возле дивана незнакомый предмет – торшер в виде огромной рюмки от мартини. Это был утыканный лампочками конус, поднятый на высокой тонкой ножке.
– Какая красотища. Откуда это?
– Подарок оленеводов, – сказал он.
– Оленеводов? – удивилась я.
– Точнее, руководства оленеводов. Смешные пацаны из Нью-Йорка. Хороший, да? Как глаз стрекозы.
Мне до такой степени захотелось броситься на него и сжать в объятиях, что я еле удержалась на месте. Я боялась – стоит мне сделать к нему еще шаг, и между нами ударит сноп искр. Видимо, он тоже что-то почувствовал.
– Ты сегодня какая-то странная. Случайно ничего не глотала? Или не нюхала?
– Боишься? – спросила я, глядя на него исподлобья.
– Ха, – сказал он. – Видал я вещи пострашнее.
Я медленно пошла вокруг него. Он ухмыльнулся и двинулся в противоположную сторону по той же окружности, не отводя от меня взгляда – словно мы были парой фехтовальщиков из «Аниматрицы», которую он так любил смотреть, зацепившись за меня своим лохматым серым крюком (вот, кстати, где было настоящее подключение – не то что на экране). Потом мы одновременно остановились. Я шагнула к нему, положила руки на его погоны, притянула к себе и первый раз за время нашей связи поцеловала его в губы – так, как делают люди.
Раньше я никогда так не целовалась. Я имею в виду физически, с помощью рта. Это было странное ощущение – мокрое, теплое, с легким стуком зубов о зубы. Я вложила в свой первый поцелуй всю свою любовь. А в следующую секунду с ним началась трансформация.
Сначала все выглядело в точности как обычно – хвост выдвинулся (даже скорее вывалился) из позвоночника, изогнулся, и между ним и головой Александра натянулась невидимая энергетическая нить. Обычно после этого он за несколько мгновений становился волком. Но сейчас что-то разладилось. Он судорожно дернулся и упал на спину, будто его хвост вдруг стал таким тяжелым, что повалил его. Потом он быстро и страшно задрыгал руками и ногами (так бывает с людьми, получившими черепную травму) и за несколько секунд превратился в черную, совершенно уличную, даже какую-то беспризорно-помоечную – собаку.
Да, собаку. Она была размером с овчарку, но явно относилась к дворнягам. Ее неблагородные пропорции выдавали смесь множества разных кровей, а глаза были умными, ясно-злыми и почти человечьими, как у бродячих псов, ночующих у дверей метро вместе с бомжами. И еще эта собака была иссиня-черного, даже фиолетово-черного цвета, точь-в-точь как борода Аслана Удоева.
То ли из-за цвета, то ли из-за острых напряженных ушей, словно ловивших далекий звук, в этом псе чудилась чертовщина: приходили мысли о воронье над виселицей, о чем-то демоническом… Я понимаю – когда существо вроде меня говорит: «приходили мысли о чем-то демоническом», это звучит странно, но что же делать, если так оно и было. Но самым жутким был то ли примерещившийся, то ли действительно донесшийся сразу со всех сторон стон ужаса – как будто застонала сама земля.
Я так перепугалась, что завизжала. Он отскочил от меня, повернулся к зеркалу, увидел, дернулся и заскулил. Только тут я пришла в себя. К этому моменту я уже понимала – с ним случилось что-то страшное, какая-то катастрофа, и я была тому виной. Катастрофу вызвал мой поцелуй, та электрическая цепь любви, которую я замкнула, впившись своими губами в его рот.
Я присела рядом и обняла его за шею. Но он вырвался, а когда я попыталась его удержать, укусил меня за руку. Не так чтобы очень сильно, но в двух местах показалась кровь. Я ойкнула и отскочила. Он бросился к двери в другую комнату, ударил в нее лапами и исчез за ней.
Весь следующий час он не выходил. Я понимала, что он хочет остаться наедине с собой, и не нарушала его одиночества. Мне было страшно – я боялась, что вот-вот услышу выстрел (один раз он уже обещал застрелиться по совершенно пустяковому поводу). Но вместо выстрела я услышала музыку. Он поставил «I Follow the Sun». Послушав песню один раз, он завел ее снова. Потом еще раз. Потом еще. Видимо, его душе нужен был кислород.
Я так и осталась сидеть на ковре перед диваном. Как только я немного успокоилась, мне в голову стали приходить объяснения того, что произошло. Первым делом я вспомнила покойного лорда Крикета с его лекцией про змеиную силу, опускающуюся по хвосту. Естественно, услышав слово «сверхоборотень», я сочла все его построения бредом, гирляндой зловонных пузырей в болоте профанического эзотеризма. Но один аспект случившегося придал словам лорда некоторый вес.
Перед превращением Александр упал на пол. Так, будто его дернули за хвост. Или как будто хвост стал невероятно тяжелым. В любом случае, произошло что-то необычное, заставшее его врасплох – и это было связано с его органом внушения. А лорд Крикет говорил, что переход от волка к тому, что он назвал «сверхоборотнем», происходит, когда кундалини спускается к самому концу хвоста. Кроме того…
Это было самое неприятное. Кроме того, он говорил про необходимую для этого «инвольтацию тьмы», духовное воздействие «старшей демонической сущности…»
Little me?
Трудно было в это поверить. С другой стороны, в словах покойного лорда вполне мог содержаться случайный осколок истины, подобранный этим Алистером Кроули. Мало ли в мире происходит тайных собраний и мистических ритуалов – не все же, в конце концов, полное шарлатанство. Несомненным было одно – я сыграла в случившемся роковую роль. Видимо, я стала катализатором какой-то неясной алхимической реакции. Как говорил Харуки Мураками, исходящая от женщины сила невелика, но может всколыхнуть сердце мужчины…
Самым страшным было понимание необратимости случившегося – такие вещи оборотень видит безошибочно. Я чувствовала, что Александр никогда не станет таким как прежде. И я не просто строила предположения, я знала это хвостом. Как будто я уронила драгоценную вазу, которая разлетелась на тысячи осколков – и теперь ее было уже не склеить.
Собравшись с духом, я подошла к двери, за которой он исчез, и открыла ее.
Я никогда не входила сюда раньше. За дверью оказалась совсем маленькая комнатка, подобие гардеробной, в которой были столик, кресло и полукругом огибающий стены шкаф. На столе лежал маленький цифровой магнитофон. Он в очередной раз играл песню Shocking Blue, обещая преследовать солнце до самого конца времен.
Александр был неузнаваем. Он успел переодеться – теперь на нем была не форма генерала, а темно-серый пиджак и черная водолазка. Я никогда раньше не видела его в таком наряде. Но самое главное, что-то неуловимое произошло с его лицом – глаза словно стали ближе друг к другу и выцвели. И еще изменилось их выражение – в них появилось отчаяние, уравновешенное яростью: думаю, только я смогла бы разложить на эти составные части его внешне спокойный взгляд. Это был и он, и не он. Мне стало страшно.
– Саша, – позвала я его тихо.
Он поднял на меня глаза.
– Помнишь сказку про Аленький цветочек?
– Помню, – сказала я.
– Я только сейчас понял, в чем ее смысл.
– В чем?
– Любовь не преображает. Она просто срывает маски. Я думал, что я принц. А оказалось… Вот она, моя душа.
Я почувствовала, как на моих глазах выступают слезы.
– Не смей так говорить, – прошептала я. – Это неправда. Ты ничего не понял. Душа здесь совершенно ни при чем. Это… Это как…
– Как вылупиться из яйца, – сказал он грустно. – Назад не влупишься.
Он поразительно точно выразил мои ощущения. Значит, перемена действительно была необратима. Я не знала, что сказать. Мне хотелось провалиться сквозь пол, потом сквозь землю, и так до бесконечности… Но он не считал меня виноватой. Наоборот, он ясно дал понять, что видит причину случившегося в себе. Какое все-таки благородное сердце, подумала я.
Он встал.
– Сейчас я лечу на север, – сказал он и нежно провел пальцами по моей щеке. – Будь что будет. Увидимся через три дня.

*

Он появился через два.
Я не ждала его в то утро, и инстинкт ничего мне не подсказал. Стук в дверь был странным, слабым. Если бы пришла милиция, пожарная инспекция, санэпидстанция, районный архитектор или еще какие-нибудь носители национальной идеи, звук был бы не такой: я знаю, как стучат, когда приходят за деньгами. Я решила, что это старушка-уборщица, которая убирает трибуны. Она иногда просила у меня кипятку. Я два раза дарила ей электрочайник, но она все равно приходила – наверно, от одиночества.
Александр стоял за дверью – мертвенно-бледный, с синими кругами под глазами и длинной царапиной на левой щеке. На нем был мятый летний плащ. От него пахло алкоголем – не перегаром, а, словно из водочной бутылки, свежим спиртом. Такого я за ним раньше не замечала.
– Как ты меня нашел? – спросила я.
Вопрос глупее трудно было придумать. Он даже не стал отвечать.
– Нет времени. Ты можешь меня спрятать?
– Конечно, – сказала я. – Заходи.
– Это место не подходит. Про него наши знают. Еще что-нибудь есть?
– Ну есть. Заходи, обсудим.
Он отрицательно покачал головой.
– Идем прямо сейчас. Через пять минут будет поздно.
Я поняла, что дело серьезное.
– Хорошо, – сказала я. – Мы сюда вернемся?
– Вряд ли.
– Тогда я возьму сумку. И велосипед. Зайдешь?
– Я подожду здесь.
Через несколько минут мы уже шли по лесной тропинке прочь от конно-спортивного комплекса. Я вела за руль велосипед; на моем плече висела тяжеленная сумка, но Александр не делал ни малейшей попытки помочь мне. Это было не очень на него похоже – но я чувствовала, что он еле идет.
– Долго еще? – спросил он.
– С полчаса, если не спеша.
– А что за место?
– Увидишь.
– Надежное?
– Надежней не бывает.
Я вела его в свое личное бомбоубежище.
Часто бывает, что приготовления, сделанные на случай войны, оказываются востребованы другой эпохой и по другому поводу. В восьмидесятые годы многие ожидали, что холодная война кончится горячей – на близость такого поворота событий указывало как минимум два предзнаменования:

1) на прилавках магазинов появилась тушенка из сталинских стратегических запасов, сделанных на случай третьей мировой (эти консервы легко было узнать по отсутствию маркировки на банке, особому желтоватому отливу металла, густому слою вазелина и совершенно безвкусному, даже почти бесцветному содержимому).
2) американского президента звали Ronald Wilson Reagan. Каждое слово его имени содержало шесть букв, давая апокалипсическое число зверя – «666», о чем часто писал с тревогой журнал «Коммунист». Вдобавок фамилия «Reagan» произносилась точно так же, как «ray gun», лучевая пушка – последнее я заметила сама.

Как стало ясно через несколько лет, все эти знамения предвещали не войну, а закат СССР: upper rat обосрался, чем и выполнил первую часть своей великой геополитической миссии. Но в ту пору война казалась вполне вероятной, и я подумывала, что я буду делать, когда она начнется.
Эти мысли привели меня к простому решению. Уже тогда я жила рядом с Битцевским парком и часто находила в его изрезанных оврагами глубинах таинственные бетонные трубы, колодцы и коммуникации. Эти подземные недостройки относились к разным советским эпохам, что было видно по сортам бетона. Одни были элементами дренажной системы, другие имели какое-то отношение к подземным теплотрассам и кабелям, третьи вообще не поддавались идентификации, но напоминали что-то военное.
Большая их часть была на виду. Но одна такая нора оказалась подходящей. Она располагалась в непролазных зарослях, слишком далеко от жилья, чтобы там собиралась пьющая молодежь или парочки. Туда не вели лесные тропинки, и случайному прохожему было трудно оказаться в этом месте во время прогулки. Выглядело оно так: в узком овраге из земляной стены выходила бетонная труба диаметром примерно в метр. В нескольких шагах напротив ее края начинался противоположный склон оврага, поэтому заметить трубу сверху было сложно. Под землей она разветвлялась на две небольшие комнатки. В одной из них на стене оказалась распределительная коробка и даже патрон под лампочку, висящий на вбитом в бетон костыле – видимо, здесь проходил подземный электрический кабель.
Когда я обнаружила это место, внутри не было следов жизни, только остатки строительного мусора и резиновый сапог с рваным голенищем. Постепенно я натаскала туда консервов, банок с медом, вьетнамских бамбуковых циновок и одеял. Но вместо войны началась перестройка, и необходимость в бомбоубежище отпала. Время от времени я все же инспектировала это место, которое называла про себя «бункером».
Все запасы, конечно, сгнили, но сама точка осталась незасвеченной: за все демократическое время туда только раз попробовал вселиться бомж (который, видимо, приполз в делириуме по дну оврага, а затем забрался в трубу). Мне пришлось провести жесткий сеанс внушения – боюсь, что бедняга забыл не только об этом овраге, но и о многом другом. После этого я вывесила на входе защитный талисман, чего обычно избегаю, поскольку расплатой за магию, меняющую естественный ход вещей, рано или поздно становится смерть. Но здесь вмешательство было минимальным.
Когда Александр попросил спрятать его, я сразу поняла, что лучше места не придумать. Но добраться туда оказалось непросто – он шел все медленнее, часто останавливаясь, чтобы перевести дыхание.
Наконец мы дошли до оврага. Его скрывали разросшиеся кусты орешника и какие-то растения семейства зонтичных, название которых я постоянно забывала – они всегда вырастали здесь до чудовищных размеров, почти как деревья, и я опасалась, что это из-за радиации или химического заражения. Александр кое-как спустился в овраг, согнулся и влез в трубу.
– Направо, налево?
– Налево, – сказала я. – Сейчас свет включу.
– Ого, тут даже свет есть. Ну и малина, – пробормотал он.
Через минуту я помогла ему снять плащ и уложила на циновки. Только тут я заметила, что его серый пиджак весь пропитан кровью.
– Там пули, – сказал он. – Две или три. Сможешь вынуть?
Я успела кинуть в сумку свой «leatherman». Некоторый медицинский опыт у меня имелся – правда, последний раз я занималась этим очень давно и вынимала из мужского тела не пули, а наконечники стрел. Но разница была непринципиальной.
– Хорошо, – сказала я. – Только не визжи.
За все время процедуры – а она оказалась довольно долгой – он не издал ни звука. После одного особенно неловкого поворота моего инструмента его молчание стало таким гнетущим, что я испугалась, не умер ли он. Но он протянул руку к бутылке с остатками водки и сделал глоток. Наконец, все было кончено. Здорово искромсав его, я вынула все три серебряных комка – в двух остались впечатавшиеся черные шерстинки, и я поняла, что в него стреляли, когда он был… Я не знала, как называть его новый облик – слово «собака» казалось мне обидным.
– Готово, – сказала я. – Теперь надо перевязать чем-нибудь стерильным. Ты полежи здесь, а я схожу в аптеку. Тебе чего-нибудь купить?
– Да. Купи цепь и ошейник
– Что?
– Да ничего, – сказал он и попытался улыбнуться. – Шучу. Насчет лекарств не волнуйся, заживет, как на собаке. Купи несколько бритв и флакон пены. И воды минеральной. У тебя деньги есть?
– Есть. Не волнуйся.
– И к себе не ходи. Ни в коем случае. Там наверняка уже ждут.
– Это я и без тебя понимаю, – сказала я. – Слушай… Вспомнила. У Михалыча такой прибор есть, который местоположение определяет. По датчику. Вдруг у меня где-нибудь среди вещей такой датчик остался?
– Не бойся. Он тебя на понт брал. Нет у нас никаких датчиков. Тебя через уборщицу пробили, которая к тебе за кипятком ходит. Она у нас с восемьдесят пятого года работает.
Век живи, век учись.
Когда через несколько часов я вернулась с двумя пакетами покупок, он спал. Я села рядом и долго смотрела на его лицо. Оно было спокойным, как у ребенка. А на полу стоял стакан, в котором лежали три окровавленных серебряных бутона. Оборотня убить трудно. Вот Михалыч – сколько ни лупи его по голове, только веселее становится. Шампанское, говорит, в голову ударило… Остряк. Тут, правда, не шампанское, а пули – но все равно моего Сашеньку таким пустяком не возьмешь.
Как помогает нашему коммьюнити этот миф о том, что оборотня может убить только серебряная пуля!

1) Раны никогда не гноятся, и не нужна дезинфекция – серебро природный антисептик.
2) нам достается меньше пуль – люди экономят дорогой металл и часто выходят на охоту с одним-единственным патроном, полагая, что любое попадание будет смертельно.

Но в реальной жизни выстрел гораздо чаще оказывается смертельным для охотника. Если бы люди пораскинули мозгами, они бы, конечно, догадались, кто распускает эти слухи насчет серебряных пуль. Но люди думают хоть и много, но неправильно, и совсем не о том, о чем надо.
В пакетах, которые я принесла, были продукты и кое-какая хозяйственная мелочь. Когда я спустилась в овраг и поволокла их по темной бетонной трубе, я вдруг подумала, что ничем, в сущности, не отличаюсь теперь от тысяч замужних русских девочек, на хрупкие плечи которых свалилось ведение домашнего хозяйства. Все случилось так неожиданно и было настолько непохоже на те роли, которые мне приходилось играть в жизни раньше, что я даже не могла понять, нравится мне это или нет.

*

Про оборотней принято думать, что духовные проблемы их не волнуют. Мол, обернулся лисой или волком, завыл на луну, порвал кому-нибудь горло, и все великие жизненные вопросы уже решены, и сразу ясно – кто ты, зачем ты в этом мире, откуда сюда пришел и куда идешь… А это совсем не так. Загадки существования мучают нас куда сильнее, чем современного человека рыночного. Но кинематограф все равно изображает нас самодовольными приземленными обжорами, неотличимыми друг от друга ничтожествами, убогими и жестокими потребителями чужой крови.
Впрочем, я не думаю, что дело в сознательной попытке людей нанести нам оскорбление. Скорее это просто следствие их ограниченности! Они лепят нас по своему подобию, потому что им некого больше взять за образец.
Даже то немногое, что люди про нас знают, обычно донельзя извращено и опошлено. Например, про лис-оборотней ходят слухи, будто они живут в человеческих могилах. Слыша такое, люди представляют себе кости, зловоние, разложившиеся трупы. И думают – какие, должно быть, мерзкие твари эти лисы, если живут в таком месте… Что-то вроде больших могильных червей.
Это, конечно, заблуждение. Дело в том, что древняя могила была сложным сооружением из нескольких сухих и просторных комнат, солнечный свет в которые попадал через систему бронзовых зеркал (было не очень светло, но для занятий хватало). Такая могила, расположенная вдали от людских жилищ, идеально подходила в качестве дома для существа, равнодушного к мирской суете и склонного к уединенным размышлениям. Сейчас подходящих могил практически не осталось: распаханы плугами, рассечены каналами и дорогами. А в современных загробных коммуналках и самим покойникам тесно.
Но ностальгия до сих пор гонит меня иногда на Востряковское кладбище – просто походить по аллеям, подумать о вечном. Смотришь на кресты и звезды, читаешь фамилии, глядишь на лица с выцветших фотографий и думаешь: сколько понял о жизни Койфер… А сколько Солонян… А сколько поняла о ней чета Ягупольских… Все поняли, кроме самого главного.
И как их, бедных, жаль – ведь главное было так невыразимо близко.
До приезда в Россию я несколько сотен лет прожила в ханьской могиле недалеко от места, где стоял когда-то город Лоян. В могилке было две просторных камеры, в которых сохранились красивые халаты и рубахи, гусли-юй и флейта, масса всякой посуды – в общем, все нужное для хозяйства и скромной жизни. А приближаться к могиле люди боялись, поскольку шел слух, что там живет лютая нечисть. Это было, если отбросить излишнюю эмоциональность оценки, сущей правдой.
В те дни я интенсивно занималась духовными упражнениями и вела общение с несколькими учеными людьми из окрестных деревень (китайские студенты со своими книгами обычно жили в сельской местности, экзамены ездили сдавать в город, а потом, отслужив свой срок чиновником, возвращались в семейный дом). Некоторые из них знали, кто я такая, и докучали мне расспросами о древних временах – правильно ли составлены летописи, нет ли ошибок в хронологии, кто организовал дворцовый переворот три века назад и так далее. Приходилось напрягать память и отвечать, потому что в обмен ученые мужи давали мне старинные тексты, с которыми мне иногда надо было свериться.
Другие, посмелее духом, приходили ко мне в гости поразвратничать среди древних гробов. Китайские художники и поэты ценили уединение с лисой, особенно по пьяной лавочке. А утром любили проснуться в траве у замшелого могильного камня, вскочить и, крича от ужаса, бежать к ближайшему храму с распущенными на ветру волосами. Это было очень красиво – смотришь из-за дерева, смеешься в рукав… А через пару дней приходили опять. Какие тогда жили возвышенные, благородные, тонкие люди! Я и денег с них часто не брала.
Эти идиллические времена пролетели быстро, и от них у меня остались самые хорошие воспоминания. Куда бы меня потом ни бросала жизнь, я всегда слегка тосковала по своей уютной могилке. Поэтому для меня было радостно переселиться в этот лесной уголок. Мне казалось, что вернулись старые дни. Двойная нора, где мы жили, даже планировкой напоминала мое древнее прибежище – правда, комнаты были поменьше, и теперь мои дни проходили не в одиночестве, а с Александром.
Александр освоился на новом месте быстро. Его раны зажили – оказалось достаточно обернуться собакой на ночь. Утром он так и остался ею – отправился на прогулку по оврагу. Я была рада, что он не стесняется этого тела – оно его, похоже, даже развлекало, как новая игрушка. Нравилась ему, видимо, не сама эта форма, а ее устойчивое постоянство: волком он мог быть только короткий промежуток времени, а собакой – сколько угодно.
Больше того, эта черная собака даже могла кое-как говорить – правда, она выговаривала слова очень смешно, и сначала я хохотала до слез. Но Александр не обижался, и вскоре я привыкла. В первые дни он много бегал по лесу – знакомился с окрестностями. Я опасалась, что из-за своих амбиций он может пометить слишком большой кусок леса, но побоялась оскорбить его самолюбие, сказав ему об этом. Да и постоять за себя в случае чего мы могли. «Мы»… Я никак не могла привыкнуть к этому местоимению.
Наверно, потому, что наше жилье напоминало о месте, где я столько лет совершенствовала свой дух, мне захотелось объяснить Александру главное из понятого мною в жизни. Мне следовало хотя бы попробовать – иначе чего стоила моя любовь? Разве я могла бросить его одного в ледяном гламуре этого развивающегося ада, который начинался сразу за кромкой леса? Мне следовало протянуть ему хвост и руку, потому что, кроме меня, этого не сделал бы никто.
Я решила открыть ему сокровенную суть. Для этого требовалось, чтобы он усвоил несколько новых для себя идей – и по ним, как по ступеням, поднялся к высшему. Но разъяснить даже эти начальные истины было трудно.
Дело в том, что слова, которые выражают истину, всем известны – а если нет, их несложно за пять минут найти через Google. Истина же не известна почти никому. Это как картинка «magic eye» – хаотическое переплетение цветных линий и пятен, которое может превратиться в объемное изображение при правильной фокусировке взгляда. Вроде бы все просто, но сфокусировать глаза вместо смотрящего не может даже самый большой его доброжелатель. Истина – как раз такая картинка. Она перед глазами у всех, даже у бесхвостых обезьян. Но очень мало кто ее видит. Зато многие думают, что понимают ее. Это, конечно, чушь – в истине, как и в любви, нечего понимать. А принимают за нее обычно какую-нибудь умственную ветошь.
Однажды я обратила внимание на крохотный серый мешочек, висевший у Александра на груди на такой же серой нитке. Я догадалась, что цвет был подобран в тон волчьей шерсти – чтобы мешочек не был виден, когда он превращался в волка. Но теперь, на черном, он был заметен. Я решила спросить его об этом вечером, когда он будет в благодушном настроении.
Он имел привычку выкуривать перед сном вонючую кубинскую сигару, Montecristo III или Cohiba Siglo IV, я знала названия, потому что бегать за ними приходилось мне. Это было лучшее время для разговора. Если кто не знает, курение приводит к мозговому выбросу допамина – вещества, которое отвечает за ощущение благополучия: курильщик берет это благополучие в долг у своего будущего и превращает его в проблемы со здоровьем. Вечером мы устроились на пороге нашего жилища, и он закурил (дымить внутри я ему не разрешала). Дождавшись, когда сигара сгорит наполовину, я спросила:
– Слушай, а что у тебя в этом мешочке на груди?
– Крест, – сказал он.
– Крест? Ты носишь крест?
Он кивнул.
– А зачем ты его прячешь? Ведь теперь можно.
– Можно-то можно, – сказал он. – Только он мне грудь прожигает, когда превращаюсь.
– Больно?
– Не то чтобы больно. Просто каждый раз паленой шерстью пахнет.
– Хочешь, я тебя мантрочке одной научу, – сказала я. – Тогда никакой крест тебе ничего больше прожигать не будет.
– Ну вот еще. Стану я твои бесовские мантрочки читать, чтобы крест мне грудь не жег. Ты чего, не понимаешь, какой это грех будет?
Я поглядела на него с недоверием.
– Погоди-ка. Ты, может быть, и верующий?
– А то, – сказал он. – Конечно, верующий.
– В смысле православного культурного наследия? Или всерьез?
– Не понимаю такого противопоставления. Это ведь про нас в Священном Писании сказано «Веруют и трепещут». Вот и я – верую и трепещу.
– Но ведь ты оборотень, Саша. Значит, по всем православным понятиям, тебе дорога одна – в ад. Зачем, интересно, ты себе такую веру выбрал, по которой тебе в ад идти надо?
– Веру не выбирают, – сказал он угрюмо. – Как и родину.
– Но ведь религия нужна, чтобы дать надежду на спасение. На что же ты надеешься?
– Что Бог простит мне темные дела.
– И какие же у тебя темные дела?
– Известно какие. Образ Божий потерял. И ты вот…
Я чуть не задохнулась от негодования.
– Значит, ты считаешь меня не самым светлым и чистым, что есть в твоей волчьей жизни, а, наоборот, темным делом, которое тебе искупать придется? Это меня? Тебе, волчина позорный?
Он пожал плечами.
– Я тебя люблю, ты знаешь. Дело не в тебе лично. Просто живем мы с тобой, того…
– Что – того?
Он выпустил клуб дыма.
– Во грехе…
Мой гнев моментально угас. Вместо этого мне стало так весело, как давно уже не было.
– Так, интересно, – сказала я, чувствуя, как по горлу поднимаются пузырьки смеха. – Я, значит, твой грех, да?
– Не ты, – сказал он тихо, – а это…
– Что?
– Хвостоблудие, – сказал он совсем тихо и опустил глаза.
Я укусила себя за губу. Я знала, что смеяться ни в коем случае нельзя – он делился со мной самым сокровенным. И я не засмеялась. Но усилие было таким, что из-за него на моем хвосте вполне мог появиться новый серебряный волосок. Он, значит, и термин придумал.
– Только не обижайся, – сказал он. – Я тебе честно все говорю, как чувствую. Хочешь, я врать буду. Только тогда ведь смысла не будет друг с другом говорить.
– Да, – сказала я, – ты прав. Просто все это как-то неожиданно.
Несколько минут мы молчали, глядя, как покачиваются под ветром верхушки разросшихся зонтиков.
– И давно ты это… веруешь? – спросила я.
– Уже лет пять как.
– А я, если честно, думала, ты больше по нордическому пантеону. Фафнир там, Нагльфар. Фенрир, Локи. Сны Бальдра…
– Это все тоже, – смущенно улыбнулся он. – Только это внешнее, шелуха. Как бы обрамление, эстетика. Ну, знаешь, как сфинксы на берегу Невы.
– И как же ты дошел до такой жизни?
– Я в юности Кастанедой увлекался. А потом прочел у него в одной из книг, что осознание является пищей Орла. Орел – это какое-то мрачное подобие Бога, так я понял. Я вообще-то не трус. Но от этого мне страшно стало… В общем, пришел к православию. Несмотря на определенную двусмысленность ситуации. Я ведь тогда уже волком был, три года как приняли в стаю. Тогда у нас стая еще была, полковник Лебеденко жив был…
Он махнул рукой.
– Осознание является пищей Орла? – переспросила я.
– Да, – сказал Александр. – В это верили маги древнего Юкатана.
Все-таки какой еще мальчишка, подумала я с нежностью.
– Глупый. Это не осознание является пищей Орла. Это Орел является пищей осознания.
– Какой именно Орел?
– Да любой. И маги древнего Юкатана тоже, вместе со всем своим бизнесом – семинарами, workshop'ами, видеокассетами и пожилыми мужественными нагвалями. Все без исключения является пищей осознания. В том числе я и ты.
– Это как? – спросил он.
Я взяла у него сигару и выпустила облако дыма.
– Видишь?
Он проследил взглядом за его эволюцией.
– Вижу, – сказал он.
– Осознаешь?
– Осознаю.
– Оборотень – как это облако. Живет, меняет форму, цвет, объем. Потом исчезает. Но когда дым рассеивается, с осознанием ничего не происходит. В нем просто появляется что-то другое.
– А куда осознание идет после смерти?
– Ему нет надобности куда-то идти, – сказала я. – Вот ты разве идешь куда-то? Сидишь, куришь. Так и оно.
– А как же рай и ад?
– Это кольца дыма. Осознание никуда не ходит. Наоборот, все, что куда-то идет, сразу становится его пищей. Вот как этот дым. Или как твои мысли.
– А чье это осознание? – спросил он.
– И это тоже является пищей осознания.
– Нет, ты вопрос не поняла. Чье оно?
– И это тоже, – терпеливо сказала я.
– Но ведь должен…
– И это, – перебила я.
– Так кто…
Тут до него, наконец, дошло – он взялся за подбородок и замолчал.
Все-таки объяснять такие вещи в отвлеченных терминах трудно. Запутаешься в словах: «В восприятии нет ни субъекта, ни объекта, а только чистое переживание трансцендентной природы, и таким переживанием является все – и физические объекты, и ментальные конструкты, к числу которых относятся идеи воспринимаемого объекта и воспринимающего субъекта…» Уже после третьего слова непонятно, о чем речь. А на примере просто – пыхнул пару раз дымом, и все. Он вот понял. Или почти понял.
– Что же это все, по-твоему, вокруг? – спросил он, забирая у меня сигару. – Как в «Матрице»?
– Почти, но не совсем.
– А в чем разница?
– В «Матрице» есть объективная реальность – загородный амбар с телами людей, которым все это снится. Иначе портфельные инвесторы не дали бы денег на фильм, они за этим следят строго. А на самом деле все как в «Матрице», только без этого амбара.
– Это как?
– Сон есть, а тех, кому он снится – нет. То есть они тоже элемент сна. Некоторые говорят, что сон снится сам себе. Но в строгом смысле «себя» там нет.
– Не понимаю.
– В «Матрице» все были подключены через провода к чему-то реальному. А на самом деле все как бы подключены через GPRS, только то, к чему они подключены, – такой же глюк, как и они сами. Глюк длится только до тех пор, пока продолжается подключение. Но когда оно кончается, не остается никакого hardware, которое могли бы описать судебные исполнители. И никакого трупа, чтобы его похоронить.
– Вот тут ты не права. Это как раз бывает сплошь и рядом, – сказал он убежденно.
– Знаешь, как сказано – пусть виртуальные хоронят своих виртуалов. Погребающие и погребаемые реальны только друг относительно друга.
– Как такое может быть?
Я пожала плечами.
– Погляди вокруг.
Он некоторое время молчал, размышляя. Потом хмуро кивнул.
– Жаль, не было тебя рядом, чтобы объяснить. А теперь уж чего… Жизнь сделана.
– Да, попал ты, бедолага, – вздохнула я. – Двигай теперь точку сборки в позицию стяжания Святаго Духа.
– Смеешься? – спросил он. – Смейся, рыжая, смейся. Глупо, я не спорю. А ты сама в Бога веришь?
Я даже растерялась.
– Веришь? – повторил он.
– Лисы уважают религию Адонаи, – ответила я дипломатично.
– Уважают – это не то. Ты можешь сказать, веришь ты или нет?
– У лис своя вера.
– И во что они верят?
– В сверхоборотня.
– Про которого лорд Крикет говорил?
– Лорд Крикет только звон слышал. И то недолго. Он о сверхоборотне не имел никакого понятия.
– А кто это – сверхоборотень?
– Существует несколько уровней понимания. На самом примитивном это мессия, который придет и объяснит оборотням самое главное. Такая интерпретация навеяна человеческой религией, и главный профанический символ, который ей соответствует, тоже взят у людей.
– А что это за главный профанический символ?
– Перевернутая пятиконечная звезда. Люди ее неправильно понимают. Вписывают в нее козлиную голову, так что сверху получаются рога. Им лишь бы черта во всем увидеть, кроме зеркала и телевизора.
– А что эта звезда значит на самом деле?
– Это лисье распятие. Типа как андреевский крест с перекладиной для хвоста. Распинать, конечно, мы никого не собираемся, не люди. Здесь имеется в виду символическое искупление лисьих грехов, главный из которых – неведение.
– И как сверхоборотень искупит лисьи грехи?
– Он передаст лисам Священную Книгу Оборотня.
– Что это за книга?
– Как считается, в ней будет раскрыта главная тайна оборотней. Каждый оборотень, который ее прочитает, сумеет пять раз понять эту тайну.
– А как эта книга будет называться?
– Я не знаю. И никто не знает. Говорят, что ее названием будет магическое заклинание-пентаграмматон, уничтожающее все препятствия. Но это просто легенды. У понятия «сверхоборотень» есть истинный смысл, который не имеет никакого отношения ко всем этим байкам.
Я ждала вопроса об этом истинном смысле, но он спросил о другом:
– Как так – сумеет понять тайну пять раз? Если ты что-то понял, зачем тебе понимать это еще четыре раза? Ведь ты уже в курсе.
– Совсем наоборот. В большинстве случаев, если ты что-то понял, ты уже никогда не сумеешь понять этого снова, именно потому, что ты все как бы уже знаешь. А в истине нет ничего такого, что можно понять раз и навсегда. Поскольку мы видим ее не глазами, а умом, мы говорим «я понимаю». Но когда мы думаем, что мы ее поняли, мы ее уже потеряли. Чтобы обладать истиной, надо ее постоянно видеть – или, другими словами, понимать вновь и вновь, секунда за секундой, непрерывно. Очень мало кто на это способен.
– Да, – сказал он, – понимаю.
– Но это не значит, что ты будешь понимать это через два дня. У тебя останутся мертвые корки слов, а ты будешь думать, что в них по-прежнему что-то завернуто. Так считают все люди. Они всерьез верят, что у них есть духовные сокровища и священные тексты.
– Что же, по-твоему, слова не могут отражать истину?
Я отрицательно покачала головой.
– Дважды два четыре, – сказал он. – Это ведь истина?
– Не обязательно.
– Почему?
– Ну вот, например, у тебя два яйца и две ноздри. Дважды два. А четырех я здесь не вижу.
– А если сложить?
– А как ты собираешься складывать ноздри с яйцами? Оставь это людям.
Он задумался. Потом спросил:
– А когда должен прийти сверхоборотень?
– Сверхоборотень приходит каждый раз, когда ты видишь истину.
– А что есть истина?
Я промолчала.
– Что? – повторил он.
Я молчала.
– А?
Я закатила глаза. Мне ужасно идет эта гримаска.
– Я тебя спрашиваю, рыжая.
– Неужели не понятно? Молчание и есть ответ.
– А словами можно? Чтоб понятно было?
– Там нечего понимать, – ответила я, – Когда тебе задают вопрос «что есть истина?», ты можешь только одним способом ответить на него так, чтобы не солгать. Внутри себя ты должен увидеть истину. А внешне ты должен сохранять молчание.
– А ты видишь внутри себя эту истину? – спросил он.
Я промолчала.
– Хорошо, спрошу по-другому. Когда ты видишь внутри себя истину, что именно ты видишь?
– Ничего, – сказала я.
– Ничего? И это истина?
Я промолчала.
– Если там ничего нет, почему мы тогда вообще говорим про истину?
– Ты путаешь причину и следствие. Мы говорим про истину не потому, что там что-то есть. Наоборот – мы думаем, что там должно что-то быть, поскольку существует слово «истина».
– Вот именно. Ведь слово существует. Почему?
– Да потому. Распутать все катушки со словами не хватит вечности. Вопросов и ответов можно придумать бесконечно много – слова можно приставлять друг к другу так и сяк, и каждый раз к ним будет прилипать какой-то смысл. Толку-то. Вот у воробья вообще ни к кому нет вопросов. Но я не думаю, что он дальше от истины, чем Лакан или Фуко.
Я подумала, что он может не знать, кто такие Лакан и Фуко. Хотя у них вроде был этот курс контрпромывания мозгов… Но все равно, говорить следовало проще.
– Короче, именно из-за слов люди и оказались в полной жопе. А вместе с ними мы, оборотни. Потому что хоть мы и оборотни, говорим-то мы на их языке.
– Но ведь есть причина, по которой слова существуют, – сказал он. – Если люди оказались в полной жопе, надо ведь понять почему.
– Находясь в жопе, ты можешь сделать две вещи. Во-первых – постараться понять, почему ты в ней находишься. Во-вторых – вылезти оттуда. Ошибка отдельных людей и целых народов в том, что они думают, будто эти два действия как-то связаны между собой. А это не так. И вылезти из жопы гораздо проще, чем понять, почему ты в ней находишься.
– Почему?
– Вылезти из жопы надо всего один раз, и после этого про нее можно забыть. А чтобы понять, почему ты в ней находишься, нужна вся жизнь. Которую ты в ней и проведешь.
Некоторое время мы молчали, глядя в темноту. Потом он спросил:
– И все-таки. Зачем людям язык, если из-за него одни беды?
– Во-первых, чтобы врать. Во-вторых, чтобы ранить друг друга шипами ядовитых слов. В-третьих, чтобы рассуждать о том, чего нет.
– А о том, что есть?
Я подняла палец.
– Чего? – спросил он. – Чего ты мне фингер делаешь?
– Это не фингер. Это палец. О том, что есть, рассуждать не надо. Оно и так перед глазами. На него достаточно просто указать пальцем.
Больше в тот вечер мы не говорили, но я знала, что первые семена упали в почву. Оставалось ждать следующего случая.

*

Если наш способ заниматься любовью кажется кому-то извращенным («хвостоблудие», сказал же, а? захочешь – не забудешь), то я советую внимательнее приглядеться к тому, что делают друг с другом люди. Сначала они моют свои тела, удаляют с них волоски, опрыскивают себя жидкостями, уничтожающими их естественный запах (помню, это особенно возмущало графа Толстого) – и все для того, чтобы ненадолго стать fuckable . А после акта любви вновь погружаются в унизительные подробности личной гигиены.
Мало того, люди стыдятся своих тел или недовольны ими: мужчины качают бицепсы, женщины изо всех сил худеют и ставят себе силиконовые протезы. Пластические хирурги даже придумали болезнь: «микромастия», это когда груди меньше двух арбузов. А мужчинам стали удлинять половой член и продавать специальные таблетки, чтобы он потом работал. Без рынка болезней не было бы и рынка лекарств – это та самая тайна Гиппократа, которую клянутся не выдавать врачи.
Человеческое любовное влечение – крайне нестойкое чувство. Его может убить глупая фраза, дурной запах, неверно наложенный макияж, случайная судорога кишечника, что угодно. Причем произойти это может мгновенно, и ни у кого из людей нет над этим власти. Больше того, как и во всем человеческом, в этом влечении скрыт бездонный абсурд, трагикомическая пропасть, которую ум преодолевает с такой легкостью лишь потому, что не знает о ее существовании.
Эту пропасть лучше всего на моей памяти описал один красный командир осенью 1919 года – после того, как я угостила его грибами-хохотушками, которые нарвала прямо возле колес его бронепоезда. Он выразился так: «Чего-то я перестал понимать, почему это из-за того, что мне нравится красивое и одухотворенное лицо девушки, я должен е…ть ее мокрую волосатую п…у!» Сказано грубо и по-мужицки, но суть схвачена точно. Кстати, перед тем как навсегда убежать в поле, он высказал еще одну интересную мысль: «Если вдуматься, женская привлекательность зависит не столько от прически или освещения, сколько от моих яиц».
Но люди все равно занимаются сексом – правда, в последние годы в основном через резиновый мешочек, чтобы ничего не нарушало их одиночества. Этот и без того сомнительный спорт стал похож на скоростной спуск: риск для жизни примерно такой же, только следить надо не за поворотами трассы, а за тем, чтобы не соскочил лыжный костюм. Человек, который предается этому занятию, смешон мне в качестве моралиста, и не ему судить, где извращение, а где нет.
Влечение оборотней друг к другу не так зависит от переменчивой внешней привлекательности. Но и она, конечно, играет роль. Я догадывалась, что случившееся с Александром скажется на наших интимных отношениях. Но я не думала, что травма будет такой глубокой. Александр был по-прежнему нежен со мной, но только до определенной границы: там, где эта нежность раньше перетекала в близость, теперь словно протянули колючую проволоку. Видимо, он думал, что в своем новом облике уже не представляет для меня интереса. Отчасти он был прав – я не могла сказать, что эта черная собачка вызывает во мне те же чувства, что и могучий северный волк, от одного вида которого у меня перехватывало дыхание. Собачка была очень милой, да. Но не более. Она могла рассчитывать на мою симпатию. Но не на страсть.
Только это не играло никакой роли. Мы отказались от вульгарного секса по-человечьи еще тогда, когда поняли, как далеко в сказку нас могут унести переплетенные хвосты. Поэтому его метаморфоза была не более серьезным препятствием для нашей страсти, чем, допустим, черное нижнее белье, которое он стал бы надевать вместо серого. Но он, кажется, не понимал этого, думая, что я отождествляю его с физическим вместилищем. Или, может быть, шок от случившегося и иррациональное чувство вины были в нем так сильны, что он просто запретил себе думать о наслаждении – ведь мужчины, с хвостом и без, психологически куда уязвимее нас, несмотря на всю свою внешнюю брутальность.
Я не проявляла инициативы. Но не потому, что он стал мне неприятен. Принято, чтобы первый шаг делал мужчина, и я инстинктивно следовала этому правилу. Возможно, думала я, у него мрачное настроение, и ему нужно время прийти в себя. Но по одному заданному мне вопросу я догадалась наконец о его проблемах.
– Ты тут рассказывала про философа Беркли, – сказал он как-то. – Который считал, что все существует исключительно в качестве восприятия.
– Было такое, – согласилась я.
Я действительно пыталась объяснить ему это и, кажется, добилась некоторого успеха.
– Выходит секс и мастурбация – одно и то же?
Я оторопела.
– Почему?
– Раз все существует только в качестве восприятия, значит, заниматься любовью с настоящей девушкой – это то же самое, что воображать себе эту девушку.
– Не совсем. Беркли говорил, что объекты существуют в восприятии Бога. Мысль о красивой девушке – это просто твоя мысль. А красивая девушка – это мысль Бога.
– И то и другое – мысли. Почему заниматься любовью с мыслью Бога – хорошо, а со своей собственной мыслью – плохо?
– А это уже категорический императив Канта.
– Я смотрю, у тебя все схвачено, – пробормотал он недовольно и пошел в лес.
После этого разговора я поняла, что надо срочно прийти ему на помощь. Следовало сделать это, не задев его самолюбия.
Когда он вернулся с прогулки по лесу и лег на циновку в углу моей комнатки, я сказала:
– Слушай, я тут диски перебирала, которые с собой успела взять. Оказывается, у нас кино есть, которого ты не видел.
– А на чем мы его будем смотреть? – спросил он.
– На моем ноутбуке. Экран маленький, зато качество хорошее. Сядем поближе.
Он некоторое время молчал. Потом спросил:
– А какое кино?
– «Любовное настроение», Вонг Карвай. Стилизация под Гонконг шестидесятых.
– И про что там?
– Прямо про нас, – сказала я. – Там двое живут в соседних комнатах. И постепенно проникаются нежностью друг к другу.
– Шутишь?
Я взяла коробку от DVD и прочла вслух короткую аннотацию:
«Су и Чоу снимают в доме соседние комнаты. Их супруги все время в отъезде. Чоу узнает сумочку Су, подаренную ей мужем. У его жены такая же. А Су узнает галстук Чоу, подаренный ему женой. У ее мужа такой же. Без слов понятно, что их супруги изменяют им друг с другом. Что делать? Может быть, просто погрузиться в сладкую музыку любовного настроения?»
– Я что-то ничего не понял, – сказал он. – Ну ладно, давай погрузимся…
Я поставила ноутбук на пол и вставила диск в дисковод.
Первые минут двадцать или около того он молча смотрел фильм, не проявляя никакой реакции. Я знала это кино наизусть, поэтому смотрела не столько на экран, сколько – краем глаза – на него. Он выглядел расслабленным и спокойным. Улучив минуту, я подвинулась к нему поближе, запустила лапу ему в шерсть и повернула его на бок, так, чтобы он лег хвостом ко мне. Не отрываясь от экрана, он тихо зарычал, но не сказал ничего.
Ничего себе фразочка – «тихо зарычал, но не сказал ничего». Но так и было. Стараясь не спугнуть его, я спустила джинсы, высвободила хвост, и…
Ах, какой это был вечер! Мы никогда не ныряли в бездну так глубоко. Раньше во время любовной галлюцинации я сохраняла память о том, где я и что происходит. А сейчас переживания были такими, что в некоторые моменты я совершенно переставала понимать, кто я на самом деле – гонконгская женщина с русским именем Су или русская лиса с китайским именем А Хули. Несколько раз я испытала самый настоящий ужас, как если бы купила билет на слишком крутые американские горки.
Причина была в Александре – теперь от него исходила такая мощная гипнотическая волна, что противостоять ей я не могла. Хоть ненадолго, но я становилась жертвой наваждения сама и проваливалась в иллюзию без остатка. Один раз он легонько куснул меня за мочку уха и сказал:
– Не кричи.
Я и не заметила, что кричала… Словом, это был полный улет. Теперь я понимала, что переживают наши клиенты каждый раз, когда мы пускаем хвост в дело. Действительно, у людей имелись причины относиться к нам настороженно. С другой стороны, если бы я знала, какие запредельные ощущения мы им дарим, я брала бы минимум втрое больше.
Когда все кончилось, я осталась лежать на циновке рядом с ним, постепенно приходя в себя. Я словно отлежала все тело – следовало дождаться, пока восстановится кровоток. Наконец я почувствовала, что могу говорить. Он к этому времени уже стал человеком.
– Тебе понравилось? – спросила я.
– Ничего. Хорошая оперативная работа. Я хотел сказать, операторская. И режиссер тоже не дурак.
– Нет, я не про фильм.
– А про что тогда? – спросил он и поднял бровь.
Я поняла, что он в хорошем настроении.
– Про это, Саша, про это.
– Если про это, то очень песня понравилась. Давай еще разик поставим?
– Какая именно песня?
– Пацан Лос Диас.
Я наморщила лоб.
– Чего?
– Ну там слова такие, – сказал он чуть смущенно. – Там, конечно, что-то другое, просто звучит похоже.
– Пацан? Где там? А, поняла. «Y asi pasan los dias y yo desesperando…» Это по-испански: «И так проходят дни, и я в отчаянии…»
– Да?
– А ты, наверно, думал, «мальчик хочет в Тамбов», часть вторая? Типа не попал пацан в Тамбов, пока был молодой, состарился и поет теперь о своей грусти.
– Все б тебе издеваться, – сказал он миролюбиво. – Так поставим? Или, может, лучше все кино по новой?
На следующий день мы посмотрели фильм еще раз, потом еще и еще. И каждый раз этот вихрь так же сладостно опустошал душу, как в самом начале. Мы долго отдыхали, лежа рядом. Мы не говорили – говорить было не о чем, да и не оставалось сил.
Мне нравилось класть на него ступни, когда он сворачивался в черный бублик, – для вида он иногда рычал, но я знала, что ему это так же приятно, как и мне. С какой нежностью я вспоминаю сейчас эти дни! Прекрасно, когда два существа находят способ принести друг другу счастье и радость. И каким ханжой надо быть, чтобы осуждать их за то, что они чем-то не похожи на других!
Сколько их было, этих блаженных мгновений отдыха, когда мы лежали на циновке, не в силах пошевелиться? Думаю, в сумме они дают вечность. Каждый раз время исчезало, и приходилось дожидаться, пока оно раскрутится до своей обычной скорости. До чего мудро устроена жизнь, думала я с ленивым удовлетворением, слушая, как поет нашу любимую песню Nat King Cole. Был такой большой, серый, грубый. Собирался солнце сожрать. И сожрал бы, наверное. А теперь лежит у моих ног мирная черная собачка, спокойная и тихая, и просит над ней не подтрунивать. Вот оно, облагораживающее влияние хранительницы очага. Отсюда и пошли цивилизация и культура. А ведь я даже не предполагала, что могу оказаться в этой роли.
Ах, милый Саша, думала я, ты никогда про это не говоришь. А я не решаюсь спросить… Но ты ведь не жалеешь о своей прошлой жизни – одинокой, неустроенной и волчьей? Ведь со мной тебе лучше, чем одному – правда, милый?
А?

…Y tu, tu contestando:
Quizas, quizas, quizas…


*

Я часто задумывалась, что это за собака, которая отстоит от волка так же далеко, как волк от лисы. Мифологических параллелей было множество, но сама я никогда не встречала такой странной разновидности оборотня. Этот иссиня-черный пес казался безобидным существом, но я нутром чуяла грозную тайну, которая в нем крылась. Все выяснилось случайно.
День начался с легкой ссоры. Мы выбрались в лес погулять, уселись на поваленное дерево, и я решила развлечь его, исполнив старинную китайскую песню на стихи Ли Бо «Луна над горной заставой». Я спела ее очень даже неплохо, только, пожалуй, слишком высоким голосом – в древнем Китае это особенно ценилось. Но мое мастерство расшиблось о кросс-культурный барьер – когда я кончила петь, он покачал головой и пробормотал:
– И как я, русский офицер, дошел до такой жизни?
Я так обиделась, что даже покраснела.
– Да ладно тебе, какой ты русский офицер? Так, бригадир мокрушников.
– Мы невиновных не убиваем, – сказал он сухо.
– А пушкиниста Говнищера кто на смерть послал? Думаешь, не знает никто?
– Какого пушкиниста Говнищера?
– Или как его звали… Ну этого, который еще за сигарету минет делал…
– Слушай, у тебя, по-моему, что-то с психикой. То у тебя рыбья голова медведем работает, то какой-то Говнищер гибнет, а я во всем виноват.
– Я просто хотела сказать, что рыльце у тебя в пушку, и я в курсе. Только я тебя и с этим пушком люблю.
– Вот оттого у меня все проблемы, – сказал он тихо, – что ты меня любишь.
Я не поверила своим ушам.
– Что? Ну-ка повтори!
– Шучу, шучу, – торопливо сказал он. – Ты все время шутишь, ну и я пошутил.
Самое ужасное, что его слова были чистой правдой. И мы оба это понимали. Установилось тяжелое молчание.
– А Говнищера мы не на смерть посылали, а на подвиг, – сказал он через минуту. – И память его марать не надо.
Правильно, надо было сменить тему.
– То есть что, он знал? – спросила я.
– Какой-то частью сознания наверняка.
– Значит, упрекнуть себя не в чем?
Александр пожал плечами.
– Во-первых, – сказал он, – у нас заявление есть, которое он в сумасшедшем доме написал: «Хочу увидеть Лондон и умереть», дата и подпись. А во-вторых, нас по гуманитарным аспектам эксперт консультировал. Сказал, что все нормально.
– Это Павел Иванович? – догадалась я.
Александр кивнул.
– А как он вообще стал на вас работать? Я имею в виду, Павел Иванович?
– Ему показалось важным, чтобы мы узнали о его покаянии. Странно, конечно, но зачем отталкивать человека. Особенно если искренне покаялся. Нам ведь всегда нужна информация – ну там по культуре, чтоб знать, кто с нами, а кто нет. Консультации опять же. Так и прижился… Ладно, замнем. Бог с ним, с этим Говнищером. Если, конечно, не врут имамы.
После этого мы не обменялись ни единым словом до самого вечера – я дулась на него, а он на меня: сказано с обеих сторон было достаточно. Вечером, когда молчание надоело, он начал спрашивать у меня подсказки для кроссворда.
Он в тот вечер был в человеческом теле, и от этого в комнате делалось особенно уютно. Я лежала на циновке под лампой и читала очередную книгу Стивена Хаукинга – «Теория Всего» (не больше и не меньше). Вопросы Александра отвлекали меня от чтения, но я терпеливо отвечала на них. Некоторые веселили меня даже больше, чем книга.
– А как правильно пишется – «ги-е-некологическая» или «гинекологическая»?
– Гинекологическая.
– Тьфу ты. Тогда все сходится. А я думал, там «е» после «и».
– Это потому, что ты подсознательно считаешь женщин гиенами.
– Неправда, – сказал он и вдруг засмеялся. – Надо же…
– Что там еще?
– Гинекологическая стоматология.
– Что – «гинекологическая стоматология»?
– Два слова в кроссворде стоят в линию. «Гинекологический» и «стоматология». Если вместе прочитать, смешно.
– Это тебе от необразованности смешно, – сказала я. – А такая культурологическая концепция существует на самом деле. Есть американская писательница Камилл Палья. У нее… То есть не у нее. Скажем так, она оперирует понятием «vagina dentata». Зубастая вагина – это символ бесформенного всепожирающего хаоса, противостоящего аполлоническому мужскому началу, для которого характерно стремление к четкой оформленности.
– Я знаю, – сказал он.
– Откуда?
– Читал. Причем много раз.
– У Камилл Палья? – спросила я с недоверием.
– Да нет.
– А где?
– В Академии ФСБ.
– Контрпромывание мозгов?
– Нет.
– Где же именно? – не отставала я.
– В стенгазете, – сказал он неохотно. – Там был раздел «улыбки разных широт». А в нем такая шутка: «Что страшней атомной войны? Пизда с зубами».
Чего-то подобного я и ожидала.
– А почему много раз?
– А ее три года не меняли, стенгазету.
– Да, – сказала я. – Ясная картина.
Видимо, моя интонация его задела.
– Что ты меня все время необразованностью попрекаешь, – сказал он раздраженно. – Ты, конечно, про все эти дискурсы больше знаешь. Только я ведь тоже не дурак. Просто мои знания относятся к другой области, практической. И поэтому, кстати, они гораздо ценнее твоих.
– Как посмотреть.
– А как ни смотри. Допустим, я бы эту Камилл Палья наизусть выучил. И что бы я потом с ней делал?
– Это зависит от твоих наклонностей, воображения.
– Ты можешь мне привести хоть один пример того, как чтение Камилл Палья помогло кому-нибудь в реальной жизни?
Я задумалась.
– Могу.
– Ну?
– У меня был один клиент-спирит. Он эту Камилл Палья читал во время спиритических сеансов духу поэта Игоря Северянина. А Игорь Северянин ему отвечал через блюдце, что ему очень нравится, и он сам о чем-то подобном всегда догадывался, только не мог сформулировать. Даже стихи надиктовывал. «Наша встреча, vagina dentata, лишь однажды, в цвету. До и после нее жизнь солдата одиноко веду…»
– Ну вот, – сказал он, – а я эту жизнь одинокого солдата нормально вел и без твоей гинекологической стоматологии. И помог родине.
– А она тебе отплатила. Как обычно.
– За это не мне должно быть стыдно.
– За это никому не будет стыдно. Ты что, не понял еще, где живешь?
– Не понял, – сказал он. – И не буду понимать. Тот мир, где я живу, я создаю сам. Тем, что я в нем делаю.
– Ух ты, какой Павлик Морозов. Если б тебя твои мусора сейчас слышали – наверно, дали б тебе еще один орден. Значит, это место ты нам создал?
– Скорее уж ты.
Я опомнилась.
– Да, извини. Ты прав. Извини, пожалуйста.
– Ничего, – сказал он и углубился в кроссворд.
Мне стало стыдно. Я подошла, села рядом и обняла его.
– Ну что мы с тобой ссоримся, Саш. Давай, может, повоем?
– Не сейчас, – сказал он, – ночью, как луна выйдет.
Я так и осталась сидеть рядом с ним, обняв его за плечи. Он молчал. Через минуту или две я почувствовала, что его тело еле заметно вздрагивает.
Он плакал. Раньше я такого не видела.
– Что случилось? – спросила я ласково. – Кто моего мальчика обидел?
– Никто, – сказал он. – Это я так. Из-за твоей Камилл Палья, у которой там зубы.
– А тебе-то чего из-за нее рыдать?
– А того, – сказал он, – что у нее там зубы, а у меня теперь там когти.
– Где?
– Там, – сказал он. – Когда превращаюсь. Как пятая лапа. Все не решался тебе сказать.
Только теперь все стало понятно – и его новая замкнутость, и та аура иррациональной жути, которая окружала его, когда он становился собакой. Да, все встало на свои места. Бедный, как он, должно быть, страдал, подумала я. Прежде всего надо было дать ему почувствовать, что он дорог мне и такой – если он не видел этого сам.
– Глупый, – сказала я. – Да ну и что? Пусть у тебя там хоть кактус вырастет. Лишь бы хвостик был целый.
– Тебе это правда не важно? – спросил он.
– Конечно, милый.
– И тебе хватает… Ну, так, как мы делаем?
– Более чем.
– Честно?
– Ну, раз уж ты про это заговорил, я бы хотела, чтобы мы менялись. Чтобы иногда ты был Су, а я Чоу. А то Су все время я.
– Нет, извини, еще и пидора из меня делать не надо. Хватит с меня и этих когтей…
– Как знаешь, – сказала я, – я же и не требую. Ты спросил, я сказала.
– Мы с тобой откровенно сейчас говорим?
Я кивнула.
– Скажи, а почему ты мне за весь Гонконг ни разу минет не сделала? Потому что я на самом деле черная собака?
Я сосчитала про себя до десяти. То, что я терпеть не могла слова «минет», было, в конце концов, не его проблемой, а моей – и обижаться не следовало.
– Так ты считаешь, что ты на самом деле черная собака? – спросила я.
– Нет, – сказал он, – это черная собака считает, что на самом деле я – это она.
– И поэтому ты теперь так редко бываешь человеком?
Он кивнул.
– Да мне и не хочется. Ведь у меня здесь ничего не осталось, кроме тебя. Все теперь там… И не у меня, а у нее. То есть у него… Правильно ты про слова говорила, от них одна путаница в голове. Так как насчет минета?
Я опять сосчитала до десяти, но все-таки не выдержала:
– Можно тебя попросить не употреблять при мне этого слова?
Он пожал плечами и криво улыбнулся.
– Теперь уже и слова употреблять нельзя. Только тебе можно, да? Что-то ты меня совсем притесняешь, рыжая.
Я вздохнула. Все-таки по большому счету все мужики одинаковы, и нужно им от нас только одно. И еще хорошо, если нужно, сказал один из моих внутренних голосов.
– Ладно, включай кино. Только не с начала, а с третьего трека…
Как всегда, после безумного и бесстыдного гонконгского рандеву мы долго отдыхали. Я глядела в потолок, на щербатый бетон, казавшийся в резком электрическом свете поверхностью древнего небесного тела. Он лежал рядом. Лапочка, думала я, какой он трогательный в любви. Для него ведь все это такое новое. Если сравнивать со мной, конечно. Надо только следить, чтобы случайно не назвать его лапочкой вслух, а то не так поймет, обидится. Да, не повезло парню с этими когтями. А я ведь слышала про собаку с пятой лапой… Только вот что именно? Забыла.
– Эй, – позвал он. – Ты как?
– Нормально, – ответила я. – Тебе понравилось?
Он поглядел на меня.
– Честно?
– Честно.
– Это просто пиздец.
Я так и села.
– Слушай, я вспомнила!
– Что вспомнила?
– Вспомнила, кто ты.
– И кто я?
– Я читала про такую собаку с пятью лапами. Пес Пиздец. Он спит среди снегов, а когда на Русь слетаются супостаты, просыпается и всем им наступает… Точно. И еще вроде бы в северных мифах его называют «Гарм». Ты не слышал? Нордический проект – это твой профиль.
– Нет, – сказал он. – Не слышал. Интересно. Говори.
– Такой жуткий пес, двойник волка Фенрира. Ярко себя проявит во время Рагнарека. А пока сторожит дом мертвых.
– Какая еще информация?
– Что-то такое смутное… Типа он должен подглядеть, как мужчины делают огонь, и передать секрет женщинам…
– Отказать, – буркнул он. – Что еще?
– Это все, что я помню.
– И какие здесь практические следствия?
– Насчет Гарма не знаю. Это тебе надо в Исландию ехать консультироваться. А вот насчет Пиздеца… Попробуй чему-нибудь наступить.
Я сказала это в шутку, но он отнесся к моим словам совершенно серьезно.
– Чему?
Его серьезность вдруг передалась мне. Я обвела глазами окружающее пространство. Ноутбук? Нет. Электрочайник? Нет. Лампочка?
– Попробуй наступить лампочке, – сказала я.
Прошла секунда. Вдруг лампочка ярко вспыхнула голубоватым огоньком и погасла. Наступила темнота, но сфотографированная сетчаткой спираль еще несколько секунд освещала мой внутренний мир эхом угасшего света. Когда этот отпечаток стерся, темнота сделалась полной. Я встала, нашарила фонарик на деревянном ящике, который служил нам вместо стола, и включила его. Кроме меня, в комнате никого не было.

*

Он не приходил двое суток. Я извелась от тревоги и неопределенности. Но когда он вошел, я не сказала ему ни слова упрека. Увидеть на его лице улыбку оказалось достаточной наградой за все мои переживания. Прав был Чехов: женская душа по своей природе – пустой сосуд, который заполняют печали и радости любимого.
– Ну как? Рассказывай!
– Чего тут рассказывать, – сказал он. – Тут надо показывать.
– Научился?
Он кивнул.
– И чему ты можешь наступить?
– А всему, – сказал он.
– Всему-всему?
Он снова кивнул.
– И мне?
– Ну разве что ты очень попросишь.
– А самому себе можешь?
Он как-то странно хмыкнул.
– Это я сделал в первую очередь. Сразу после лампочки. Иначе какой я Пиздец?
Я была заинтригована и даже немного испугана – ведь речь шла о серьезном метафизическом акте.
– А какой ты Пиздец? – спросила я тихим от уважения голосом.
– Полный, – ответил он.
В эту минуту он дышал такой романтической силой и тайной, что я не удержалась и потянулась к нему, чтобы поцеловать. Он побледнел и отшатнулся, но, видимо, понял, что мачо так себя не ведут, и позволил мне завершить начатое. Все мышцы его тела напряглись, но ничего страшного не случилось.
– Как я за тебя рада, милый! – сказала я.
Мало кто из оборотней знает, что такое радость за другого. А бесхвостые обезьяны не знают этого и подавно, они умеют только широко улыбаться, чтобы повысить свою социальную адаптивность и поднять объем продаж. Имитируя радость за другого, бесхвостая обезьяна испытывает зависть или в лучшем случае сохраняет равнодушие. Но я действительно испытала это чувство, чистое и прозрачное, как вода из горного ручья.
– Ты не представляешь себе, как я за тебя рада, – повторила я и поцеловала его еще раз.
На этот раз он не отстранился.
– Правда? – спросил он. – А почему?
– Потому что у тебя наконец хорошее настроение. Тебе лучше. А я тебя люблю.
Он чуть помрачнел.
– Я тебя тоже люблю. Но я все время думаю, что ты от меня уйдешь. Наверно, тебе после этого будет лучше. Но я не испытаю за тебя никакой радости.
– Во-первых, я никуда не собираюсь от тебя уходить, – сказала я. – А во-вторых, то чувство, о котором ты говоришь, – это не любовь, а проявление эгоизма. Для самца-шовиниста в тебе я просто игрушка, собственность и статусный символ-трофей. И ты боишься меня потерять, как собственник боится расстаться с дорогой вещью. Так ты никогда не сможешь испытать за другого радость.
– А как испытать радость за другого?
– Для этого надо ничего не хотеть для себя.
– Ты что, ничего не хочешь для себя? – спросил он недоверчиво.
Я отрицательно покачала головой.
– А почему?
– Я уже как-то тебе говорила. Когда долго смотришь вглубь себя, понимаешь, что там ничего нет. Как можно чего-то хотеть для этого ничего?
– Но ведь если в тебе ничего нет, то в других и подавно.
– Если разобраться, нигде нет ничего настоящего, – сказала я. – Есть только тот выбор, которым ты заполняешь пустоту. И когда ты радуешься за другого, ты заполняешь пустоту любовью.
– Чьей любовью? Если нигде никого нет, чья это тогда любовь?
– А пустоте это безразлично. И ты тоже не парься по этому поводу. Но если тебе нужен смысл жизни, то лучшего тебе не найти.
– А любовь – это что, не пустота?
– Пустота.
– Тогда какая разница?
– А разница – тоже пустота.
Он немного подумал.
– А можно заполнить пустоту… справедливостью?
– Если ты начнешь заполнять пустоту справедливостью, ты быстро станешь военным преступником.
– Чего-то ты здесь путаешь, рыжая. Почему это военным преступником?
– Ну а кто будет решать, что справедливо, а что нет?
– Люди.
– А кто будет решать, что решат люди?
– Придумаем, – сказал он и поглядел на летевшую мимо него муху. Муха упала на пол.
– Ты чего, озверел? – спросила я. – Хочешь быть, как они?
И я кивнула головой в сторону города.
– А я и есть как они, – сказал он.
– Кто они?
– Народ.
– Народ? – переспросила я недоверчиво.
Кажется, его самого смутил пафос этой фразы, и он решил сменить тему.
– Я вот думаю, не сходить ли на работу. Узнать, как там и что.
Я опешила.
– Ты серьезно? Тебе что, мало трех пуль? Еще хочешь?
– Бывают служебные недоразумения.
– Какие недоразумения, – простонала я, – это же система! Ты думал, системе нужны солисты? Ей нужен хрюкающий хор.
– Если надо, хрюкну хором. Ты сама подумай, что мы делать будем, когда деньги кончатся?
– Ой, ну уж это не проблема. Не переживай. Тут до людей меньше километра. Как пойду в магазин, заскочу на панель.
Он нахмурил брови.
– Не смей так даже говорить!
– А ты не смей говорить мне «не смей», понял?
– Моя девушка пойдет на панель… В голове не укладывается.
– «Моя девушка, моя девушка…» Когда это ты меня приватизировал?
– Будешь деньги зарабатывать проституцией? А я на них питаться? Прямо какой-то Достоевский.
– Да е… я твоего Достоевского, – не выдержала я.
Он поглядел на меня с интересом.
– Ну и как?
– Ничего особенного.
Мы оба засмеялись. Не знаю, чему смеялся он, а у меня причина была. Из уважения к русской литературе я не стану приводить ее на этих страницах, скажу только, что красный паучок из «Бесов» полз в свое время по подолу моего сарафана… Ах, скольким титанам духа я сделала свой маленький смешной подарок! Единственное, чего мне по-настоящему жаль – что не довелось поднести к губам Владимира Владимировича Набокова так мастерски расписанного им кубка. Но в совке были проблемы с выездом. Пусть же это повиснет еще одним злодеянием на совести мрачного коммунистического режима.
К счастью, зарождающаяся ссора кончилась смехом. Я чуть не совершила ошибку – никогда не следует прямо перечить мужчине, особенно если его обуревают сомнения в собственной значимости. Надо было сперва понять, что у него на уме.
– Хочешь вернуться на нефтекачку? – спросила я.
– Нет. Не туда. Теперь там Михалыч воет.
Я догадалась, что за время своего отсутствия он установил контакт с внешним миром – возможно, виделся с кем-то или говорил по телефону. Но я не стала проявлять лишнего любопытства на этот счет.
– Михалыч? Но ведь когда он выл, череп не плакал.
– А они новую технологию придумали. К пяти кубам кетамина добавляют три куба перевитина, а после укола пускают ток.
– Через череп?
– Через Михалыча.
– Вот извращенцы.
– Не говори, – сказал он. – Так они его за год угробят.
– Михалыча?
– Да этому Михалычу все один хрен. Череп угробят. Он и так уже от слез весь в трещинах… Временщики. Нефть идет, деньги капают – и ладно. А что завтра будет, никто даже думать не хочет.
– Слушай, а что это за череп? – решилась я задать давно мучивший меня вопрос.
– А вот этого я сказать не могу, – сразу поскучнел он. – Государственная тайна. И вообще, не надо о моей работе.
Меня не удивляло, что он до сих пор считал контору своей работой. Есть места, откуда нельзя уволиться по собственному желанию. Но я не ожидала, что он захочет вернуться к людям, пославшим в него три серебряных пули. Впрочем, я ведь даже не знала, кто и почему это сделал – он ничего не рассказал.
– Куда же ты пойдешь, если не на нефть? – спросила я.
– Сверхоборотню работа найдется.
– Чего? – наморщилась я. – Какому сверхоборотню?
– Мне, – ответил он удивленно.
– Когда это ты стал сверхоборотнем?
– Как когда? А то ты не видела.
– Ты думаешь, что ты сверхоборотень?
– Что значит – думаю? Я знаю.
– Откуда?
– А вот отсюда, – сказал он. – Гляди.
И еще одна летавшая под потолком муха упала на пол. Это выглядело занятно – мухи падали не вертикально, а по параболе, продолжая движение, и походили на микроскопических камикадзе, пикирующих с высоты на врага.
– Кончай быковать, – сказала я. – Какое отношение одно имеет к другому?
– То есть?
– Ну, допустим, валишь ты этих мух. Допустим, ты Пиздец и Гарм. Но почему ты вдруг решил что вдобавок ко всему ты еще и сверхоборотень?
– А кто же тогда сверхоборотень, если не я?
– Я тебе уже говорила, – сказала я. – Сверхоборотень – это метафора. Называть какое-то отдельное существо сверхоборотнем – значит опускаться на очень примитивный уровень.
– Вот на этом примитивном уровне я им и буду, – сказал он примирительно. – Тебе что, жалко, рыжая?
– Нет, так у нас не пойдет. Давай-ка разберемся с этим вопросом.
Он вздохнул.
– Ну давай.
– Вот представь себе, куплю я на Арбате мундир и начну ходить в нем по городу, представляясь генералом ФСБ. Ты мне скажешь, что я не генерал. А я тебя попрошу – ну давай я побуду генералом, что тебе, жалко?
– Это совсем другое дело. Генерал – звание, которое дает определенная структура.
– Вот. О чем я и говорю. Теперь подумай, откуда ты узнал про сверхоборотня. Ведь не от Михалыча услышал, верно?
– Верно.
– Есть, наверно, некая система взглядов, откуда пришло это слово. Сверхоборотень – точно такое же звание, как генерал. Только дает его традиция. И ты к этой традиции имеешь такое же отношение, как я к твоей конторе. Понял, серый?
– А ты, рыжая, конечно, имеешь к этой традиции отношение, да?
– Не просто имею, – сказала я. – Я держатель традиции. Держатель линии, как это правильно называют.
– Какой еще линии?
– Линии передачи.
– То есть ты и тут в полном авторитете? – спросил он. – А не широко ты пальцы раскинула, а? Сможешь столько сразу удержать?
– Не путай мистическую традицию с казино «Шангри-Ла». Держатели линии называются так не потому, что они ее держат, а потому, что они за нее держатся.
Похоже, мой ответ его озадачил.
– А что это такое – линия передачи? – спросил он. – Что по ней передается?
– Ничего.
– Как?
– Так. Ничего. Я столько раз тебе объясняла, что скоро этот чайник поймет.
– А за что же тогда они держатся, эти держатели линии?
– В линии передачи нет ничего, за что можно было бы держаться.
– Я не понимаю.
– Понимать там тоже нечего. Видеть это и означает держаться за линию.
– Хорошо, – сказал он, – а скажи мне тогда вот что, по-простому. Кто-нибудь в мире имеет формальное право называться сверхоборотнем по этой традиции? Пускай даже на самом примитивном уровне?
– Имеет, – сказала я.
– И кто же это?
Я скромно потупила глаза.
– Кто? – повторил он вопрос.
– Я знаю, что это будет ударом по твоему самолюбию, – сказала я. – Но мы ведь условились говорить друг другу только правду…
– Опять ты?
Я кивнула. Он тихо выругался.
– И от кого идет эта линия передачи?
– Потом как-нибудь расскажу.
– Нет, давай прямо сейчас. Чтоб выдумать не успела.
Ну что ж, подумала я, правды не скрыть. Когда-нибудь он все равно ее узнает.
– Хорошо. Тогда слушай и не перебивай. Однажды вечером, примерно тысячу двести лет тому назад, в стране, которую сейчас называют Китай, я ехала в своем паланкине из одного города в другой. Что это были за города и зачем я путешествовала, сейчас совершенно не важно. Важно, что в тот вечер мы остановились возле ворот монастыря на Желтой Горе…

*

Случались иногда в древнем Китае туманные тихие вечера, когда мир словно открывал свое детское лицо, показывая, каким он был в самом начале. Все вокруг – дома, заборы, деревья, заросли бамбука, шесты с горящими на них лампами – менялось самым чудесным образом, и начинало казаться, что ты сама только что вырезала все это из цветной бумаги и аккуратно разложила вокруг, а потом притворилась, будто перед тобой и впрямь большой-большой мир с живущими в нем людьми, по которому ты сейчас пойдешь на прогулку… Как раз в такой вечер двенадцать веков тому назад я сидела в паланкине возле ворот монастыря на Желтой Горе. Мир вокруг был прекрасен, и я то ли радовалась, глядя в окошко, то ли грустила, но в глазах у меня стояли слезы.
Так сильно на меня подействовала музыка. Неподалеку уже долгое время пела флейта – о том самом, что было у меня на сердце. Что когда-то в детстве мы жили в огромном доме и играли в волшебные игры. А потом так заигрались, что сами поверили в свои выдумки – пошли понарошку гулять среди кукол и заблудились, и теперь никакая сила не вернет нас домой, если мы сами не вспомним, что просто играем. А вспомнить про это почти невозможно, такой завораживающей и страшной оказалась игра…
Не знаю, может ли музыка быть «о чем-то» или нет – это очень древний спор. Первый разговор на эту тему, который я помню, произошел при Цинь Шихуане. А через много веков, когда я приехала в Ясную Поляну под видом нигилистической курсистки, Лев Николаевич Толстой весь ужин издевался над этой идеей, особенно налегая на Бетховена – мол, почему лунная соната? В общем, не стану утверждать, что звуки флейты содержали именно такой смысл. Или что смысл вообще в них присутствовал. Но я поняла, что мне прямо сейчас надо поговорить с играющим.
Конечно, если рассуждать здраво, мне вообще не следовало выходить из паланкина. Когда рядом красиво играет флейта, лучше просто слушать ее звук, а не искать общества флейтиста. Если заговорить с ним, музыка на этом точно кончится. А вот скажет ли он что-нибудь интересное, неизвестно. Но все сильны задним умом. Особенно мы, лисы – в силу своей анатомии.
Вокруг был туман; народ сидел по домам, и особой опасности для себя я не ожидала. Выскочив из паланкина, я направилась к источнику звука, иногда останавливаясь и буквально поджимая хвост от удивительной, ни с чем не сравнимой красоты вечера. После восемнадцатого века таких уже не бывает – говорят, изменился химический состав воздуха. А может, и что посерьезней.
Монастырь состоял из множества построек, которые теснились возле главных ворот, огромных, красивых и очень дорогих. Забора при воротах не было. Ученые монахи объясняли, что это аллегорически выражает доктрину секты: ворота символизируют путь, который ведет туда, откуда начинается, а начинается он в любой точке. Врата не есть врата, полная открытость и лучезарный простор во все стороны, даже иероглифы помню. Но я предполагала, что на забор просто не хватило денег. Я думаю, пожертвуй им кто на забор, и в доктрине произошли бы изменения.
На флейте играли в главном здании, там, где был Зал Передачи Учения. Соваться туда мне не пришло бы в голову, даже несмотря на романтический лиловый туман, но музыка придала мне смелости.
«Тигров бояться, в горы не ходить, – подумала я, – будь что будет…»
Подняв полы халата, чтобы хвост был готов к любой неожиданности, я пошла вперед. В древнем Китае носили все широкое и просторное, так что случайная встреча с одним или двумя зеваками, да еще в тумане, ничем опасным мне не грозила – они меня даже заметить не успели бы. Я в таких случаях не наводила никакого особенного морока – показывала тот же мир вокруг, только без маленькой А Хули.
Бывает, увидит кто меня, выпучит глаза на лоб от вида моей рыжей гордости, а в следующую секунду и сам уже не понимает, что это за дрожь его прошибла – ничего ведь нет кругом, только голое поле, над которым ветер крутит сухие листья… Звучит просто, а по сложности один из самых продвинутых лисьих трюков, и если встречных больше трех, начинаются проблемы. Кстати, по этой самой причине со времен Сунь Цзы в военное время было положено ставить на входе в крепость не меньше четырех часовых: боялись нашу сестру, и не зря.
В главном здании светилось одно окно. Флейта играла именно там, ошибки быть не могло. Это была угловая комната второго этажа, забраться в которую не составляло труда – следовало запрыгнуть на черепичный козырек и пройти по нему мимо темных окон. Я сделала это без труда – походка у меня легкая. У окна, за которым играла флейта, ставни были подняты. Я присела на корточки и осторожно в него заглянула.
Игравший на флейте сидел на полу спиной ко мне. На нем был халат из синего шелка, а на голове – маленькая соломенная шляпа конусом. Видно было, что голова у него побрита, хотя одежда не походила на монашескую. Плечи у него были широкие, а тело сухое, легкое и сильное – такие вещи я чувствую сразу. На полу перед ним я заметила чайную чашку, тушечницу и кипу бумаги. На стене горели две масляные лампы.
«Видимо, – подумала я, – занимался каллиграфией, а потом решил отдохнуть и взялся за флейту… И что, интересно, я ему скажу?»
Надо сказать, никакого плана у меня не было – так, вертелись в голове смутные соображения: сначала поговорить по душам, а потом заморочить, иначе с людьми нельзя. Хотя поразмысли я спокойно минуту, поняла бы, что ничего из этого не выйдет: говорить со мной по душам никто не будет, зная, что все равно потом заморочу. А если с самого начала заморочить, по каким душам тогда говорить?
Но мне не дали обдумать этот вопрос – внизу заплясали отблески факелов, раздались шаги и голоса. Людей было около десяти – стольких сразу перевоспитать я не могла. Не раздумывая больше ни секунды, я сиганула в окно.
Я решила быстро заморочить флейтиста, затаиться, а когда народ разойдется, вернуться к своему паланкину, благо на дворе было уже почти темно. Я бесшумно приземлилась на четвереньки, подняла хвост и тихо позвала сидевшего в комнате:
– Почтенный господин!
Он спокойно положил флейту на пол и обернулся. Я тут же напружинила свой хвостик, сосредоточив в его верхушке весь свой дух, и тогда произошло нечто совсем для меня новое и неожиданное. Вместо податливого шипучего студня, которым моему хвосту представляется человеческий ум (тут бесполезно объяснять, если нет личного опыта), я не встретила вообще ничего.
Я встречала много людей, сильных и слабых духом. Работать с ними – все равно что сверлить стены из разного материала: сверлятся все, только чуть по-разному. Но тут я не обнаружила ничего такого, к чему можно было приложить усилие воли, сосредоточенной в трещащих от электричества шерстинках над моей головой. Я от неожиданности в буквальном смысле потеряла равновесие и как дура села на пол, поджав хвост и неприлично выставив перед собой ноги. Чувствовала я себя в эту минуту как базарный жонглер, у которого все шары и ленты шлепнулись в жидкую грязь.
– Здравствуй, А Хули, – сказал человек и склонил голову в вежливом приветствии. – Очень рад, что ты нашла минуту, чтобы заглянуть ко мне. Можешь называть меня Желтым Господином.
«Желтый Господин, – подумала я, поджимая ноги, – наверно, от Желтой Горы, на которой стоит монастырь. А может, метит в императоры».
– Нет, – улыбнулся он, – императором я быть не хочу. А насчет Желтой Горы ты угадала.
– Я что, говорила вслух?
– Твои мысли так отчетливо отражаются на твоем личике, что их совсем несложно прочесть, – сказал он и засмеялся.
Смутившись, я закрыла лицо рукавом. А потом вспомнила, что на рукаве у меня прореха, и совсем застыдилась – закрыла одну руку другой. Халат у меня тогда был красивый, с плеча императорской наложницы, но уже не новый, и кое-где на нем зияли дыры.
Но мое смущение, конечно, было притворством. На самом деле я лихорадочно искала выход, и лицо спрятала специально, чтобы он не прочел по нему, о чем я думаю. Не могло такого быть, чтобы меня победил один-единственный человек. Я нигде не могла нащупать его ум. Но это не значило, что этого ума не было вообще. Видимо, он знал какой-то хитрый волшебный трюк… Может быть, он показывал себя не там, где находился в действительности? Я про такое слышала. Только трюки знал не он один.
У лис есть метод, позволяющий посылать наваждение во все стороны сразу, мгновенно подавляя человеческую волю. При этом мы не настраиваемся на конкретного клиента, а как бы становимся большим и тяжелым камнем, который падает на гладкое зеркало «здесь и сейчас», посылая во все стороны рябь, из-за которой у людей мутится в голове. А потом дезориентированный человеческий ум сам хватается за первую предложенную ему соломинку. Не знаю, понятно ли? Называется эта техника «Гроза над Небесным Дворцом».
Тут же я ее и применила – вскочила на четвереньки, откинула халат и яростно затрясла хвостом над головой. Трясти надо не только вершиной хвоста, но и его корнем, то есть местом, откуда он растет, поэтому выглядит это двусмысленно и даже не вполне пристойно, особенно когда халат задран. Однако мы, лисы, преодолеваем свою врожденную стыдливость, потому что человек ничего толком не успевает увидеть.
Нормальный человек, я имею в виду. Желтый Господин не только все увидел, он еще и обидно захохотал.
– Какая ты хорошенькая, – сказал он. – Но не забывай, что я монах.
Не желая сдаваться, я напрягла свою волю до самой последней крайности, и тогда, наморщившись, как от головной боли, он снял с головы шляпу и кинул ее в мою сторону. Шляпа зацепилась за мой хвост своим черным шнуром и вдруг прижала его к полу – словно это был не конус из сухой соломы, а тяжеленный мельничный жернов.
Вслед за этим Желтый Господин поднял два исписанных иероглифами листа, свернул их и кинул в мою сторону. Прежде чем я успела что-нибудь сообразить, они, как две железные скобы, прижали к полу мои запястья. Я попыталась дотянуться до одного листа зубами (от сильного испуга с нами происходит то же, что и вовремя куриной охоты – наше человеческое лицо удлиняется, превращаясь на несколько секунд в милую зубастую мордочку), но не смогла. Это, конечно, было какое-то колдовство. Я успела прочесть несколько иероглифов, написанных на бумаге – «нет старости и смерти… так же нет от них и избавленья…»
От сердца у меня чуть отлегло – это была буддийская Сутра Сердца, и значит, передо мной не даос. Все еще могло обойтись. Я перестала метаться и затихла.
Желтый Господин поднял чашку с чаем и отхлебнул из нее, разглядывая меня, словно художник близкую к завершению картину – раздумывая, где не хватает последнего завитка туши. Я поняла, что лежу на спине и вся нижняя часть моего тела неприлично оголена. Я даже покраснела от такого унижения. А потом мне стало страшно. Кто его знает, что у этого колдуна на уме. Жизнь страшна и безжалостна. Иногда, когда людям удается поймать нашу сестру, они с ней проделывают такое, что лучше лишний раз не вспоминать.
– Предупреждаю, – сказала я срывающимся голосом, – если вы задумали надругаться над девственницей, от этого греха содрогнется земля и небо! И в старости вам не будет покоя.
Он так захохотал, что чай из его чашки пролился на пол. От невыносимого стыда я отвернула голову и снова увидела иероглифы на бумажном листе, сковавшем мою руку. Теперь это был другой лист, и иероглифы на нем тоже были другие: «взяв опорой… и нет преград в уме…»
– Поговорим? – спросил Желтый Господин.
– Я не певичка из веселого квартала, чтобы разговаривать, когда у меня задран подол, – отозвалась я.
– Но ты же сама его задрала, – сказал он невозмутимо.
– Возможно, – ответила я, – но вот опустить его я не в состоянии.
– Ты обещаешь, что не будешь пытаться убежать?
Я изобразила на лице мучительную внутреннюю борьбу. Потом вздохнула и сказала:
– Обещаю.
Желтый Господин тихо пробормотал последнюю фразу из Сутры Сердца на китайском. Все ученые мужи, которых я знала, утверждали, что эту мантру надо читать только на санскрите, поскольку именно так ее впервые произнес голос Победоносного. Тем не менее, обручи вокруг моих запястий вмиг разжались, превратившись в две обыкновенных мятых бумажки.
Я оправила подол, с достоинством села на пол и сказала:
– Как поучительно! Господин использует одну и ту же сутру как замок и как ключ. Или смысл здесь в том, что эта мантра, как обещал Будда, действительно избавляет от всех страданий?
– Ты читала Сутру Сердца? – спросил он.
– Читала кое-что, – ответила я. – Форма есть пустота, а пустота есть форма.
– Может быть, ты даже знаешь смысл этих слов?
Я смерила взглядом расстояние до окна. До него было два прыжка. Да будь он даже императорским телохранителем, подумала я, ему меня ни за что не схватить.
– Конечно знаю, – сказала я, собираясь в тугую пружину. – Вот, например, сидит перед вами лиса А Хули. Вроде бы она самая настоящая, имеет форму. А приглядеться, никакой А Хули перед вами нет, а одна сплошная пустота!
И с этими словами я яростно рванулась к черному квадрату свободы, в котором уже горели первые звезды.
Забегая вперед, хочу сказать, что именно этот опыт помог мне впоследствии понять картину Казимира Малевича «Черный квадрат», Я бы только дорисовала в нем несколько крохотных сине-белых точек. Однако Малевич, хоть и называл себя супрематистом, был верен правде жизни – света в российском небе чаще всего нет. И душе не остается ничего иного, кроме производить невидимые звезды из себя самой – таков смысл полотна. Но эти мысли посетили меня через много веков. А в ту секунду я просто повалилась на пол от невыносимого, ни с чем не сравнимого стыда. Мне было так плохо, что я даже не могла закричать.
Желтый Господин убрал оковы с моих рук. Окно было совсем близко. Но я забыла про шляпу, которая прижимала мой хвост к полу.

*

Никакая физическая и даже нравственная боль не сравнится со страданием, которое я испытала. Все, что отшельники переживают за годы покаяния, уместилось в единственную секунду небывало интенсивного чувства – словно удар молнии осветил темные углы моей души. Как горсть праха, я осыпалась на пол, и из моих глаз хлынул поток слез. Перед моим лицом оказался мятый лист Сутры Сердца, с которого на меня глядели равнодушные знаки, говорящие, что и я, и мой неудавшийся побег, и невыразимые муки, которые я испытывала в ту секунду – лишь пустая мнимость.
Желтый Господин не смеялся и смотрел на меня вроде бы даже с участием, но я чувствовала; что он еле сдерживает смех. От этого мне было еще сильнее жаль себя, и я все плакала и плакала, пока знаки, на которые капали мои слезы, не потеряли форму, превратившись в черные расплывающиеся кляксы.
– Так больно? – спросил Желтый Господин.
– Нет, – ответила я сквозь слезы, – мне… мне…
– Что – тебе?
– Я не привыкла говорить с людьми откровенно.
– При твоем промысле это неудивительно, – усмехнулся он. – И все же, почему ты плачешь?
– Мне стыдно… – прошептала я.
Я так мерзко ощущала себя в ту минуту, что ни о каких хитростях уже не думала, и участие, которое проявлял ко мне Желтый Господин, казалось мне незаслуженным – я-то хорошо знала, что полагалось за мои дела. Если бы он принялся заживо сдирать с меня кожу, я, наверное, не очень бы возражала.
– За что тебе стыдно?
– За все, что я натворила… Я боюсь.
– Чего?
– Боюсь, что духи возмездия пошлют меня в ад, – сказала я еле слышно.
Это было чистой правдой – среди видений, которые только что пронеслись перед моим внутренним взором, мелькнуло такое: в ледяном мешке какое-то черное колесо наматывало на себя мой хвост, выдирая его из меня, но хвост никак не отрывался, а все рос и рос, словно паутина из паучьего брюшка, и каждая секунда этого кошмара причиняла мне невыносимые муки. Но ужаснее всего было понимание, что так будет продолжаться целую вечность… Ада страшнее не может представить себе ни одна лиса.
– А разве лисы верят в возмездие? – спросил Желтый Господин.
– Нам не надо верить или не верить. Возмездие наступает каждый раз, когда нас сильно дергают за хвост.
– Так вот оно что, – сказал он задумчиво, – значит, надо было дернуть ее за хвост…
– Кого?
– Несколько лет назад сюда приезжала замаливать грехи одна весьма развитая лиса из столицы. В отличие от тебя она совершенно не боялась ада – наоборот, она доказывала, что туда попадут абсолютно все. Она рассуждала так: даже люди иногда бывают добры, насколько же небесное милосердие превосходит земное! Ясно, что Верховный Владыка простит всех без исключения и немедленно направит их в рай. Люди сами превратят его в ад – точно так же, как превратили в него землю…
Обычно я любопытна, но в ту минуту мне было так плохо, что я даже не спросила, кто эта лиса из столицы. Но аргумент показался мне убедительным. Сглотнув слезы, я прошептала:
– Так что же, выходит, надежды нет совсем?
Желтый Господин пожал плечами.
– Понимание того, что все создано умом, разрушает самый страшный ад, – сказал он.
– Понимать-то я это понимаю, – ответила я. – Я читала священные книги и разбираюсь в них очень даже неплохо. Но мне кажется, что у меня злое сердце. А злое сердце, как правильно сказала эта лиса из столицы, обязательно создаст вокруг себя ад. Где бы оно ни оказалось.
– Если бы у тебя было злое сердце, ты не пришла бы на звуки моей флейты. Сердце у тебя не злое. Оно у тебя, как у всех лис, хитрое.
– А хитрому сердцу можно помочь?
– Считается, что при праведной жизни хитрое сердце может исцелиться за три кальпы.
– А что такое кальпа?
– Это период времени, который проходит между возникновением вселенной и ее гибелью.
– Но ведь ни одна лиса не проживет столько времени! – сказала я.
– Да, – согласился он. – Хитрое сердце сложно излечить, заставляя его следовать нравственным правилам. Именно потому, что оно хитрое, оно непременно отыщет способ обойти все эти правила и всех одурачить. А за три кальпы оно может понять, что дурачит только себя.
– А быстрее никак нельзя?
– Можно, – ответил он. – Если есть сильное желание и решимость, то можно.
– Как?
– Будда дал много разных учений. Есть среди них учения для людей, есть для духов, есть даже учения для богов, не желающих низвергнуться в нижние миры. Учение для волшебных лис, идущих сверхземным путем, тоже есть, но отнесешься ли ты к нему с доверием, если тебе расскажет о нем человек?
Я приняла самую почтительную позу и сказала:
– Поверьте, я с глубоким уважением отношусь к людям! Если мне и приходится иногда подрывать их жизненную силу, это лишь потому, что такой создала меня природа. Иначе мне не удалось бы добыть себе пропитание.
– Хорошо, – сказал Желтый Господин. – Я по счастливой случайности знаком с тайным учением для бессмертных лис и готов передать его тебе. Больше того, я обязан это сделать. Я скоро покину мир, и будет жалко, если это удивительное знание исчезнет вместе со мной. А другую лису я вряд ли успею встретить.
– А как же ваша гостья из столицы? Почему вы не передали учение ей?
– И Хули не годится, – сказал он.
Так вот кто была эта лиса из столицы! Оказывается, тайком приезжала сюда замаливать грехи. А на словах даже не соглашается, что грехи бывают.
– Почему сестричка И не подходит? – спросила я. – Ведь вы сами сказали – она приезжала покаяться в содеянном.
– Она чересчур лукава. Она кается тогда, когда замышляет совсем уж мрачное злодеяние. Старается облегчить душу для того, чтобы та могла вместить еще больше зла.
– Я тоже способна на такое, – ответила я честно.
– Я знаю, – сказал Желтый Господин. – Но ты при этом будешь помнить, что собираешься совершить преступление, поэтому мошенничество с фальшивым покаянием у тебя не пройдет. А вот И Хули, запланировав следующее злодейство, может настолько искренне покаяться в предыдущем, что действительно облегчит свою душу. Она слишком уж хитрая для того, чтобы когда-нибудь войти в Радужный Поток.
Он выделил эти два слова интонацией.
– Куда? – спросила я.
– В Радужный Поток, – повторил он.
– А что это?
– Ты говоришь, ты читала священные книги. Тогда ты должна знать, что жизнь – это прогулка по саду иллюзорных форм, которые кажутся реальными уму, не видящему своей природы. Заблуждающийся ум может попасть в мир богов, мир демонов, мир людей, мир животных, мир голодных духов и ад. Пройдя все эти миры, Победоносные оставили их жителям учение о том, как излечиться от смертей и рождений…
– Простите, – перебила я, желая показать свою ученость, – но ведь в сутрах говорится, что самым драгоценным является человеческое рождение, поскольку только человек может достичь освобождения. Разве не так?
Желтый Господин улыбнулся.
– Я бы не стал открывать эту тайну людям, но, поскольку ты лиса, ты должна знать, что во всех мирах утверждается то же самое. В аду говорят, что только житель ада может достичь освобождения, поскольку во всех остальных местах существа проводят жизнь в погоне за удовольствиями, которых в аду практически нет. В мире богов, наоборот, говорят, что освобождения могут достичь только боги, потому что для них прыжок к свободе короче всего, а страх перед падением в нижние миры – самый сильный. В каждом мире говорят, что он самый подходящий для спасения.
– А как насчет животных? Там ведь этого не говорят?
– Я говорю про те миры, у обитателей которых существует концепция спасения. А там, где такой концепции нет, по этой самой причине спасать никого не надо.
Вот как, подумала я. Умный, как лис.
– А спасение, о котором идет речь – оно для всех миров одно и то же или в каждом разное?
– Для людей освобождение – уйти в нирвану. Для жителей ада освобождение – слиться с лиловым дымом. Для демона-асуры – овладеть мечом пустоты. Для богов – раствориться в алмазном блеске. Если речь идет о форме, спасение в каждом мире разное. Но по своей внутренней сути оно везде одно и то же, потому что природа ума, которому грезятся все эти миры, не меняется никогда.
– А как обстоят дела с лисами?
– Формально оборотни не попадают ни в одну из шести категорий, о которых я говорил. Вы – это особый случай. Считается, что иногда родившийся в мире демонов ум пугается его жестокости и уходит жить на его окраину, туда, где демоническая реальность соприкасается с миром людей и животных. Такое существо не относится ни к одному из миров, поскольку перемещается между всеми тремя – миром людей, животных и демонов. Волшебные лисы относятся именно к этой категории.
– Да, – сказала я грустно, – так оно и есть. Сидим между трех стульев, и все от ужаса перед жизнью. Так есть ли для нас выход?
– Есть. Однажды Будду и его учеников вкусно накормила одна лиса, которая, правда, действовала не вполне бескорыстно и имела на учеников виды. Но Будда был очень голоден и в благодарность оставил этой лисе учение для оборотней, которое способно привести их к освобождению за одну жизнь – учитывая, что оборотни живут до сорока тысяч лет. Времени у Будды было мало, поэтому учение получилось коротким. Но, поскольку его дал сам Победоносный, оно обладает волшебной силой несмотря ни на что. Если ты будешь следовать ему, А Хули, ты сможешь не только спастись сама, но и показать путь к освобождению всем живущим на земле оборотням.
От волнения у меня закружилась голова. О чем-то подобном я и мечтала всю жизнь.
– О чем же говорится в этом учении? – спросила я шепотом.
– О Радужном Потоке, – таким же шепотом ответил Желтый Господин.
Я догадалась, что он подшучивает надо мной, но не обиделась.
– Радужный Поток? – спросила я нормальным голосом. – Что это?
– Это конечная цель сверхоборотня.
– А кто такой сверхоборотень?
– Это оборотень, которому удастся войти в Радужный Поток.
– А что еще о нем можно сказать?
– Внешне он такой же, как другие оборотни, а внутренне отличается. Но остальные никак не могут об этом догадаться по его внешнему виду.
– И как же можно им стать?
– Надо войти в Радужный Поток.
– Так что это?
Желтый Господин удивленно поднял брови.
– Я же только что сказал. Конечная цель сверхоборотня.
– А можно как-нибудь описать Радужный Поток? Чтобы представить себе, куда стремиться?
– Нельзя. Природа Радужного Потока такова, что любые описания только помешают, создав о нем ложное представление. О нем нельзя сказать ничего достоверного, там можно только быть.
– А что должен делать сверхоборотень, чтобы войти в Радужный Поток?
– Он должен сделать только одно. Войти в него.
– А как?
– Любым способом, каким ему это удастся.
– Но ведь должны быть, наверное, какие-то инструкции, которые получает сверхоборотень?
– В этом они и состоят.
– Что, и все?
Желтый Господин кивнул.
– То есть выходит, сверхоборотень – это тот, кто входит в Радужный Поток, а Радужный Поток – это то, куда входит сверхоборотень?
– Именно.
– Но тогда получается, первое определяется через второе, а второе определяется через первое. Какой же во всем этом смысл?
– Самый глубокий. И Радужный Поток, и путь сверхоборотня лежат вне мира и недоступны обыденному уму – даже лисьему. Но зато они имеют самое непосредственное отношение друг к другу. Поэтому о первом можно говорить только применительно ко второму. А о втором – только применительно к первому.
– А можно что-нибудь к этому добавить?
– Можно.
– Что?
– Радужный Поток на самом деле совсем не поток, а сверхоборотень – никакой не оборотень. Привязываться к словам не следует. Они нужны только как мгновенная точка опоры. Если ты попытаешься понести их с собой, они увлекут тебя в пропасть. Поэтому их следует сразу же отбросить.
Некоторое время я обдумывала услышанное.
– Интересно получается. Выходит, высшее учение для лис состоит всего из двух слов, которые имеют отношение только друг к другу и не подлежат никакому объяснению. Кроме того, даже эти слова следует отбросить после того, как они будут произнесены… Похоже, у той лисы, которая накормила Будду, была не очень хорошая карма. А ей самой удалось войти в Радужный Поток?
Желтый Господин кивнул.
– Правда, это случилось совсем недавно. И она не оставила после себя указаний для других оборотней. Поэтому передать тебе учение должен я.
– В достоверность такого учения трудно поверить.
– Высшие учения потому и называются высшими, что отличаются от тех, к которым ты привыкла. А все, что кажется тебе достоверным, уже в силу этого можно считать ложью.
– Почему?
– Потому что иначе ты не нуждалась бы ни в каких учениях. Ты уже знала бы правду.
В этом была логика. Но его объяснения напоминали те философские силлогизмы, главная цель которых – поставить ум в тупик.
– И все-таки, – не сдавалась я, – как учение может состоять только из двух слов?
– Чем выше учение, тем меньше слов, на которые оно опирается. Слова подобны якорям – кажется, что они позволяют надежно укрепиться в истине, но на деле они лишь держат ум в плену. Поэтому самые совершенные учения обходятся без слов и знаков.
– Это, конечно, так, – сказала я. – Но даже для того, чтобы объяснить преимущества бессловесного учения, вам пришлось произнести много-много слов. Как же всего двух слов может хватить, чтобы руководствоваться ими в жизни?
– Высшие учения предназначены для существ с высшими способностями. А для тех, у кого они отсутствуют, имеются многотомные собрания чепухи, в которой можно ковыряться всю жизнь.
– А у меня есть высшие способности? – тихонько спросила я.
– Иначе ты бы здесь не сидела.
Это несколько меняло ситуацию.
– А много в мире сверхоборотней?
– Только один. Теперь это ты. Если захочешь, ты сможешь войти в Радужный Поток. Но тебе надо будет постараться.
Кто не будет польщен, услышав, что у него высшие способности? А от перспективы стать единственным в мире исключительным существом вообще дух захватывало. Я задумалась.
– А та лиса, которая сумела войти в Радужный Поток – что про нее известно?
– Совсем мало. Твоя предшественница жила в одной горной деревушке, практиковала крайнюю аскезу и совсем отказалась от общения с людьми.
– Как же она кормилась?
– Она использовала свой хвост, чтобы внушить тыквенной грядке, что наступила весна. А потом впитывала жизненную силу тыкв…
– Какой ужас, – прошептала я. – И что с ней произошло?
– Однажды она просто исчезла, и все.
– А она не оставила никаких записей?
– Нет.
– Довольно эгоистично с ее стороны.
– Может быть, их оставишь ты.
– А мне обязательно переходить с мужчин на овощи?
– Будда не оставил на этот счет указаний. Слушай, что говорит сердце. И не сворачивай с пути.
Я дважды поклонилась.
– Я обещаю упорно стремиться к цели, если вы дадите мне передачу, о которой говорили.
– Ты уже получила передачу.
– Когда? – спросила я.
– Только что.
– И все?
Должно быть, вид у меня был очень растерянный.
– Этого вполне достаточно. Все остальное только внесет путаницу в твою рыжую голову.
– Так что же мне делать?
Желтый Господин вздохнул.
– Будь ты человеком, я просто дал бы тебе палкой по лбу, – сказал он, кивнув на свой узловатый посох, – и отправил тебя работать на огород. Выше такого учения нет ничего, и когда-нибудь ты это поймешь. Но у сверхоборотня особый путь. И раз ты так настойчиво просишь сказать, что тебе делать, я скажу. Тебе надо найти ключ.
– Ключ? От чего?
– От Радужного Потока.
– А что это за ключ?
– Не имею понятия. Я же не сверхоборотень. Я простой монах. А теперь иди – тебя ждет твой паланкин.

*

– Вот с тех пор и иду, – сказала я и замолчала.
Кажется, мой рассказ произвел на Александра сильное впечатление.
– Ну? – спросил он. – Ты нашла ключ?
– Конечно.
– И что это?
– Правильное понимание собственной природы. Все то, что я пыталась тебе объяснить.
– Значит, ты уже вошла в Радужный Поток?
– Можно сказать, – ответила я.
– И чем он оказался?
– Сначала тебе надо понять, что такое сверхоборотень.
– А что это такое?
– Это ты.
– Так я же тебе и говорю, – сказал он жалобно. – А ты меня с толку сбиваешь. Говоришь, что это на самом деле ты. Всюду ты.
– Ты опять не понял. Ты думаешь, ты сверхоборотень, потому что можешь взглядом портить лампочки и валить мух…
– Не только мух, – сказал он. – И не только взглядом. Ты и представить себе не можешь, что я могу.
– Что ты можешь?
– Мне даже смотреть не надо, поняла? Задуматься достаточно. Вот, например, вчера вечером я наступил политтехнологу Татарскому. Слышала про такого?
– Слышала. Он что, умер?
– Зачем. Забормотал во сне и перевернулся на другой бок. Я его всухую замочил.
– А что это значит?
– Его теперь приглашать никуда не станут, и все. Будет сидеть у себя в фонде, пока с обоями не сольется. Если, конечно, помещение ему оставим.
– Какой ты у меня крутой, – сказала я. – А как ты это делаешь?
Он задумался.
– Это как секс, только наоборот. Трудно объяснить. Как говорится, глаза боятся, руки делают. Хотя руки тут ни при чем – дело, сама понимаешь, в хвосте. Но в детали я пока не вник… Так ты все-таки признаешь, что я сверхоборотень?
– Ты все неправильно понимаешь. Сверхоборотнем тебя делает вовсе не способность вредить политтехнологам и мухам. Ты пока даже не имеешь права считать, что ты сверхоборотень.
– А ты имеешь право так считать, да?
– Да, я имею, – сказала я скромно, но твердо.
– Что-то ты со всех сторон нависла, рыжая. Мне совсем места в мире не остается.
– Весь этот мир твой. Только пойми, кто ты на самом деле.
– Я сверхоборотень.
– Правильно. Но что такое сверхоборотень?
– Это я.
– Вот опять. Я думала, ты остроглазый лев, а ты слепая собака.
Он вздрогнул, как от удара плетью.
– Чего?
– Ну это учение о львином взоре, – заторопилась я, чувствуя, что наговорила лишнего. – Считается, если бросить палку собаке, она будет глядеть на эту палку. А если бросить палку льву, то он будет, не отрываясь, смотреть на кидающего. Это формальная фраза, которую говорили во время диспутов в древнем Китае, если собеседник начинал цепляться за слова и переставал видеть главное.
– Ладно, – сказал он, – замнем. Может, ты сама скажешь, что такое сверхоборотень?
– Сверхоборотень – это тот, кого ты видишь, когда долго глядишь вглубь себя.
– Но ведь ты говорила, что там ничего нет.
– Правильно. Там ничего нет. Это и есть сверхоборотень.
– Почему?
– Потому что это ничего может стать чем угодно.
– Как это?
– Смотри. Ты оборотень, поскольку можешь стать, э-э-э, волком. Я оборотень, потому что я лиса, которая притворяется человеком. А сверхоборотень по очереди становится тобой, мной, этим пакетом яблок, этой чашкой, этим ящиком – всем, на что ты смотришь. Это первая причина, по которой его называют сверхоборотнем. Кроме того, любого оборотня можно, фигурально выражаясь, взять за хвост.
– Допустим, – сказал он.
– А сверхоборотня взять за хвост нельзя. Потому что у него нет тела. И это вторая причина, по которой его так называют. Понял?
– Не совсем.
– Помнишь, ты рассказывал, что в детстве ты мечтал о скафандре, в котором можно опускаться на Солнце, нырять на дно океана, прыгать в черную дыру и возвращаться назад?
– Помню.
– Так вот, сверхоборотень как раз носит такой скафандр. Это просто пустота, которую можно заполнить чем угодно. К этой пустоте ничего не может прилипнуть. Ее ничего не может коснуться, потому что стоит убрать то, чем ее заполнили, и она снова станет такой как раньше. Участковому некуда поставить в ней штамп о прописке, а твоему Михалычу не к чему прикрепить своего клопа.
– Понял. Вот теперь понял, – сказал он и побледнел. – Круто. Такого оборотня ни одной спецслужбе не взять!
– Рада, что ты оценил.
– И как им стать?
– Никак, – сказала я.
– Почему?
– Подумай.
– Потому что сверхоборотень может быть только один и это уже ты? Правильно я понял, рыжая?
– Нет, серый, нет. Ты не можешь им стать, потому что и так всегда им был. Сверхоборотень – это твой собственный ум, тот самый, которым ты с утра до вечера думаешь всякую чушь.
– Так значит, сверхоборотень все-таки я?
– Нет.
– Но ведь это мой ум. В чем тогда проблема?
– В том, что твой ум на самом деле не твой.
– А чей же?
– Про него нельзя сказать, что он чей-то. Или что он такой-то и находится там-то. Все эти понятия возникают в нем самом, то есть он предшествует всему без исключения. Понимаешь? Что себе ни представляй, делать это все равно будет он.
– Ты говоришь про мозг?
– Нет. Мозг – это одно из понятий, которые есть в уме.
– Но ведь ум возникает потому, что есть мозг, – сказал он неуверенно.
– Как тебя напугали эти негодяи, – вздохнула я. – Люди вообще не знают, что такое ум, они вместо этого изучают то мозг, то психику, то любовные письма Фрейда к Эйнштейну. А ученые всерьез думают, что ум возникает оттого, что в мозгу происходят химические и электрические процессы. Вот ведь мудаки на букву «у»! Это все равно что считать телевизор причиной идущего по нему фильма. Или причиной существования человека.
– Экономисты так и думают.
– Правильно. И пусть себе думают. Пусть себе генерируют электрические импульсы, воруют кредитные транши, выражают официальный протест, измеряют амплитуду и скорость, берут минет и производную, а потом определяют свой рейтинг. К счастью для этого мира, в нем есть не только клоуны, но и мы, лисы. Мы знаем тайну. Теперь ты тоже ее знаешь. Ну или почти что знаешь.
– Да уж, – сказал он. – А кто ее знает, кроме лис?
– Знать ее положено только избранным.
– А ты не боишься раскрывать ее мне?
– Нет.
– Почему? Потому что я тоже избранный?
– Потому, что знать эту тайну может только ум. А уму ее скрывать все равно не от кого. Он один.
– Один?
– Да, – сказала я, – один во всех, и все из одного.
– А кто тогда эти избранные?
– Избранные – это те, кто понимает, что любой червяк, бабочка или даже травинка на краю дороги – такие же точно избранные, просто временно об этом не знают, и вести себя надо очень осмотрительно, чтобы случайно не обидеть кого-нибудь из них.
– Я так и не понял, что такое ум, – сказал он.
– А этого никто не понимает. Хотя с другой стороны, все это знают. Потому что именно ум слышит сейчас мои слова.
– Ага, – сказал он. – Понятно… То есть опять не до конца, но конца там, как я понимаю, и нет…
– Вот! – сказала я. – Всегда бы так.
– Допустим, со сверхоборотнем разобрались. А что такое Радужный Поток?
– Просто мир вокруг, – сказала я. – Видишь цвета – синий, красный, зеленый? Они появляются и исчезают в твоем уме. Это и есть Радужный Поток. Каждый из нас – сверхоборотень в Радужном Потоке.
– То есть мы уже вошли в Радужный Поток?
– И да и нет. С одной стороны, сверхоборотень с самого начала в Радужном Потоке. А с другой стороны, он никогда не сможет в него войти, потому что Радужный Поток – просто иллюзия. Но противоречие здесь только кажущееся, потому что ты и этот мир – одно и то же.
– Ага, – сказал он. – Интересно. Ну, давай дальше.
– Сверхоборотень – небесное существо. Небесное существо никогда не теряет связи с небом.
– Что это значит?
– В этом мире нет ничего кроме пыли. Но небесное существо помнит про свет, который делает пыль видимой. А бесхвостая обезьяна просто пускает пыль в глаза себе и другим. Поэтому, когда умирает небесное существо, оно становится светом. А когда умирает бесхвостая обезьяна, она становится пылью.
– Свет, пыль, – сказал он, – значит, все-таки что-то там есть! Есть какая-то личность. У тебя, например, она точно имеется, рыжая. Я это за последнее время хорошо ощутил. Скажешь, нет?
– Эта личность со всеми своими вывертами и глупостями просто пляшет как кукла в ясном свете моего ума. И чем глупее выверты этой куклы, тем яснее свет, который я узнаю вновь и вновь.
– Теперь ты сама говоришь «мой ум». А только что говорила, что он не твой.
– Так уж устроен язык. Это корень, из которого растет бесконечная человеческая глупость. И мы, оборотни, тоже ею страдаем, потому что все время говорим. Нельзя открыть рот и не ошибиться. Так что не стоит придираться к словам.
– Хорошо. Но личность, которая пляшет как кукла – это ведь ты и есть?
– Нет. Я не считаю эту личность собой, потому что я – вовсе не кукла. Я – это свет, который делает ее видимой. Но свет и кукла – просто сравнения, и к ним не следует цепляться.
– Да, рыжая, – сказал он. – Долго ж ты эти вопросы изучала… Слушай, так сколько тебе все-таки лет?
– Сколько надо, – сказала я и покраснела. – А насчет собаки и льва – не обижайся, пожалуйста. Это классическая аллегория, причем очень древняя, честное слово. Собака смотрит на палку, а лев – на того, кто ее кинул. Кстати, когда это понимаешь, становится намного легче читать нашу прессу…
– Насчет собак и львов я понял, могла бы не повторять, – ответил он с сарказмом. – А насчет прессы и без тебя знаю. Лучше скажи, куда смотрят лисы?
Я виновато улыбнулась.
– Мы, лисы, одним глазком глядим на палку, а другим на того, кто ее кидает. Потому что существа мы несильные, а хочется не только усовершенствовать душу, но и пожить немного. Вот поэтому глаза у нас чуть-чуть косые…
– Надо будет кинуть тебе пару палок, проверить, куда ты смотришь.
– Сегодня вы в ударе, поручик.
Александр почесал подбородок.
– Ну а где главный вывод? – спросил он.
– Какой?
– Ну, как все это контролировать? Чтоб пользу приносило?
– Контролировать довольно трудно, – сказала я.
– Почему?
– Замучаешься искать контролера.
– Да, так вроде и выходит, – сказал он. – Не уверен, что это мне нравится.
– А что не так?
– Радужный Поток, сверхоборотень – все хорошо. Допустим, с контролем тоже вопрос решили. Но я главного не пойму. Кто все это создает? Бог?
– Мы сами, – сказала я. – Мало того, мы и Бога создаем.
– Ну ты залепила, рыжая, – усмехнулся он. – Тебе лишь бы без Бога обойтись. Чем создаем? Хвостом, что ли?
Я так и замерла на месте.
Трудно описать эту секунду. Все догадки и прозрения последних месяцев, все мои хаотические мысли, все предчувствия – вдруг сложились в ослепительно-ясную картину истины. Я еще не понимала всех последствий своего озарения, но уже знала, что тайна теперь моя. От волнения у меня закружилась голова. Наверно, я побледнела.
– Что с тобой? – спросил он. – Тебе плохо?
– Нет, – сказала я и через силу улыбнулась. – Просто мне надо побыть одной. Прямо сейчас. Пожалуйста, не отвлекай меня. Это очень, очень важно.

*

Мир устроен загадочно и непостижимо. Желая защитить лягушек от детской жестокости, взрослые говорят, что их нельзя давить, потому что пойдет дождь – и в результате все лето идут дожди из-за того, что дети давят лягушек одну за другой. А бывает и так – стараешься изо всех сил объяснить другому истину и вдруг понимаешь ее сам.
Впрочем, последнее для лис скорее правило, чем исключение. Я уже говорила – чтобы понять что-то, мы, лисы, должны кому-нибудь это объяснить. Это связано с особенностями нашего разума, который по своему назначению есть симулятор человеческих личностей, способный к мимикрии в любой культуре. Говоря проще, наша сущность в том, чтобы постоянно притворяться. Когда мы что-то объясняем другим, мы притворяемся, что сами все уже поняли. А поскольку существа мы умные, обычно приходится понять это на самом деле, как ни уворачивайся. Говорят, что серебряные волоски у нас в хвосте появляются именно по этой причине.
Когда я притворяюсь, у меня все всегда получается натурально. Поэтому я притворяюсь всегда – так выходит гораздо правдоподобнее, чем если я вдруг начну вести себя искренне. Ведь что значит вести себя искренне? Это значит непосредственно выражать в поведении свою сущность. А если моя сущность в том, чтобы притворяться, значит, единственный путь к подлинной искренности для меня лежит через притворство. Я не хочу сказать, что никогда не веду себя непосредственно. Наоборот, я изображаю непосредственность со всей искренностью, которая есть в моем сердце. В общем, слова опять подводят – я говорю об очень простой вещи, а кажется, что я фальшивое существо с двойным дном. Но это не так. Дна у меня нет совсем.
Поскольку лиса может притвориться чем угодно, она постигает высшую истину в тот момент, когда притворяется, что она ее постигла. А делать это лучше всего в беседе с менее развитой сущностью. Но, говоря с Александром, я совершенно не думала о себе. Я действительно изо всех сил старалась помочь ему. А получилось, что он помог мне. Какой удивительный, непостижимый парадокс… Но этот парадокс и есть главный закон жизни.
Я приближалась к истине постепенно:

1) наблюдая за Александром, я поняла, что волк-оборотень направляет гипнотический удар в собственное сознание. Оборотень внушает себе, что превращается в волка, и после этого действительно в него превращается;
2) во время куриной охоты я заметила, что мой хвост насылает наваждение на меня саму. Но я не понимала, что именно я себе внушаю: возможно, думала я, это своего рода обратная связь, которая делает меня лисой. Я была уже в двух шагах от истины, но все равно не видела ее;
3) во время своих объяснений я сказала Александру, что он и этот мир – одно и то же. У меня было все необходимое для окончательного прозрения. Но понадобилось, чтобы Александр вслух назвал вещи своими именами. Только тогда я постигла истину.

Я и мир – одно и то же… Что же я внушаю себе своим хвостом? Что я лиса? Нет, поняла я за одну ослепительную секунду, я внушаю себе весь этот мир!
Оставшись одна, я села в лотос и ушла в глубокое сосредоточение. Не знаю, сколько прошло времени – возможно, несколько дней. В таком состоянии нет особой разницы между днем и часом. Теперь, когда я увидела главное, стало ясно, почему я раньше не могла заметить этого уробороса (не зря ведь я постоянно повторяла это слово). Я не видела истины, потому что не видела ничего, кроме нее. Гипнотический импульс, который хвост посылал в мое сознание, и был всем миром. Точнее, я принимала этот импульс за мир.
Я всегда подозревала, что Стивен Хокинг не понимает слов «реликтовое излучение», встречающихся в его книгах на каждой второй странице. Реликтовое излучение – вовсе не радиосигнал, который можно поймать с помощью сложной и дорогой аппаратуры. Реликтовое излучение – это весь мир, который мы видим вокруг, не важно, кто мы, оборотни или люди.
Теперь, когда я поняла, как именно я создаю мир, следовало научиться хоть как-то управлять этим эффектом. Но, сколько я ни концентрировала свой дух, ничего не выходило. Я применяла все известные мне техники – от шаманических визуализаций, которые в ходу у горных варваров Тибета, до сокровенного огня микрокосмической орбиты, практикуемого приверженцами Дао. Все впустую – это было похоже на попытку сдвинуть с места гору, упершись в нее плечом.
И тут я вспомнила про ключ. Действительно, Желтый Господин говорил про ключ… Я всегда считала, что это просто метафора верного понимания сути вещей. Но если я так опростохвостилась насчет самого главного, я ведь могла ошибаться и тут. Чем он мог быть, этот ключ? Я не знала. Выходит, я так ничего и не поняла?
Моя концентрация нарушилась, и мысли начали блуждать. Я вспомнила об Александре, – который терпеливо ждал в соседней комнате – за время моей медитации он не издал ни единого звука, боясь нарушить мой покой. Мысль о нем, как всегда, вызвала во мне горячую волну любви.
И тогда наконец я поняла самое-самое главное:

1) ничего сильнее этой любви во мне не было – а раз я создавала своим хвостом весь мир, значит, ничего сильнее не было и в мире.
2) в том потоке энергии, который излучал мой хвост, а ум принимал за мир, любовь отсутствовала начисто – и потому мир казался мне тем, чем казался.
3) любовь и была ключом, которого я не могла найти.

Как я не поняла этого сразу? Любовь была единственной силой, способной вытеснить реликтовое излучение хвоста из моего сознания. Я вновь сосредоточилась, визуализировала свою любовь в виде ярко пылающего сердечка и стала медленно опускать его к хвосту. Я довела огненное сердце почти до его основания, и вдруг…
И вдруг случилось невероятное. Внутри моей головы, где-то между глаз, разлилось радужное сияние. Я воспринимала его не физическим зрением – скорее это напоминало сон, который мне удалось контрабандой пронести в бодрствование. Сияние походило на ручей под весенним солнцем. В нем играли искры всех возможных оттенков, и в этот ласковый свет можно было шагнуть. Чтобы радужное сияние затопило все вокруг, следовало опустить пылающий шар любви еще ниже, заведя его за точку великого предела, которая у лис находится в трех дюймах от основания хвоста. Это можно было сделать. Но я почувствовала, что потом уже никогда не сумею найти среди потоков радужного света этот крохотный город с оставшимся в нем Александром. Мы должны были уйти отсюда вместе – иначе чего стоила наша любовь? Ведь это он дал мне ключ от новой вселенной – сам не зная об этом…
Я решила немедленно рассказать ему обо всем. Но встать оказалось непросто – пока я сидела в лотосе, ноги затекли. Дождавшись, пока кровообращение восстановится, я кое-как поднялась и пошла во вторую комнатку. Там было темно.
– Сашенька, – позвала я. – Эй! Саша! Ты где?
Никто не отозвался. Я вошла внутрь и зажгла свет. В комнате никого не было. На деревянном ящике, который служил нам вместо стола, лежал исписанный лист бумаги. Я взяла его в руки и, щурясь от резкого электрического света, прочла:

«Адель!
Я не обращал внимания на то, что ты скрываешь свой возраст, хотя в последнее время стал догадываться, что тебе больше семнадцати – уж больно ты умная. Мало ли, думал я, может быть, ты просто хорошо сохранилась, а на самом деле тебе уже лет двадцать пять или даже под тридцатник, и ты комплексуешь по этому поводу, как большинство девчонок. Я был готов и к тому, что тебе окажется чуть больше тридцатника. Наверно, я бы смирился и с сороковником. Но тысяча двести лет! Лучше я скажу тебе прямо и честно – больше я никогда не смогу заниматься с тобой сексом. Извини. А я извиню тебе эту слепую собаку. Может, я и слепой по сравнению с тобой. Но уж какие есть.
С завтрашнего утра я выхожу на работу. Возможно, я пожалею об этом решении. Или даже не успею о нем пожалеть. Но если все пройдет, как я задумал, сначала я разъясню некоторые вопросы, назревшие в нашем отделе. А потом я начну разъяснять вопросы, назревшие во всех остальных местах. Дивную силу, полученную от тебя в дар, я направлю на служение своей стране. Спасибо тебе за нее – от меня и от всей нашей организации, к которой у тебя предвзятое и несправедливое отношение. И еще спасибо за все то удивительное, что ты помогла мне понять – хотя, наверно, не до конца и ненадолго. Я всегда буду любить тебя как родственную душу. Прощай навсегда. И спасибо, что до самого конца ты называла меня Серым.
Саша Черный».

Голова моя темный фонарь с перебитыми стеклами… Помню ту секунду. Растерянности не было. Я всегда понимала: мне его не удержать, и этот миг придет. Но я не думала, что будет так больно.
Мой лунный мальчик… Ну поиграй, поиграй, подумала я с покорной нежностью. Когда-нибудь ты все равно возьмешься за ум. Жаль только, что ты не узнаешь от меня самой главной тайны. Хотя… Может быть, мне тоже оставить тебе записку? Она будет длиннее, чем твоя, и, прочитав ее до конца, ты поймешь, что именно я не успела тебе сказать перед самым твоим уходом. Разве что этим я смогу отплатить тебе за свободу, которую ты мне нечаянно подарил.
Решено, думала я. Я напишу книгу, и она обязательно когда-нибудь до тебя дойдет. Ты узнаешь из нее, как освободиться из ледяного мрака, в котором скрежещут зубами олигархи и прокуроры, либералы и консерваторы, пидарасы и натуралы, интернет-колумнисты, оборотни в погонах и портфельные инвесторы. И, может быть, не только ты, но и другие благородные существа, у которых есть сердце и хвост, сумеют извлечь из этой книги пользу… А пока – спасибо тебе за главное, что ты мне открыл. Спасибо тебе за любовь…
Я больше не могла сдерживаться – по моим щекам хлынули слезы, и я долго-долго плакала, сидя на ящике и глядя на белый квадратик бумаги с ровными строчками его слов. Я до последнего дня называла его серым, боясь сделать ему больно. Но он был сильным. Он не нуждался в жалости.
Вот так. Встретились в душной Москве два одиночества. Одно рассказало, что ему две тысячи лет, другое призналось, что у него когти на причинном месте. Сплелись ненадолго хвостами, поговорили о высшей сути, повыли на луну и разошлись, как в море корабли…
Je ne regrette rien . Но я знаю, что никогда больше не буду так счастлива, как в Гонконге шестидесятых на краю Битцевского леса, со счастливой пустотой в сердце и его черным хвостом в руке.

*

Когда эта книга была уже почти дописана, я встретила Михалыча во время велосипедной прогулки. Устав крутить педали, я села отдохнуть на одной из массивных бревенчатых скамеек, стоящих на пустыре возле Битцевского леса. Мое внимание привлекли прыгающие с велосипедного трамплина ребята, и я надолго загляделась на них. Почему-то у их велосипедов были очень низкие седла. Наверно, думала я, специальные велосипеды для прыжков. Хотя во всем остальном это были обычные маунтин-байки. Когда я отвернулась от прыгунов, Михалыч уже стоял рядом.
Он сильно изменился за время, пока мы не виделись. Теперь у него была модная стрижка, и одет он был не в ретро-бандитский наряд, а в стильный черный костюм из коллекции «rebel shareholder» фирмы «Дизель». Под пиджаком была черная футболка с надписью «I Fucked Andy Warhol» . Из-под футболки выглядывала золотая цепочка – не так чтобы толстая или тонкая, а как раз такая, как надо. Круглые часы в простом стальном корпусе, на ногах черный «Nike Air», как у Мика Джаггера. Какой все-таки огромный путь прошли органы с тех времен, когда я ездила на дачу к Ежову за последним Набоковым…
– Здорово, Михалыч, – сказала я.
– Здравствуй, Адель.
– Ты как меня нашел?
– По прибору.
– Да нет у тебя никакого прибора. Не гони. Мне Саша рассказывал.
Он сел на скамейку рядом.
– Есть прибор, Адель, есть, девочка. Просто он секретный. И товарищ генерал-полковник говорил с тобой как положено по инструкции. А вот я, когда тебе его показал, эту инструкцию нарушил. И товарищ генерал-полковник меня потом поправил, ясно? Сейчас я, кстати, снова инструкцию нарушаю. А вот товарищ генерал-полковник всегда действует строго по ней.
Я уже не понимала, кто из них врет.
– А уборщица с конно-спортивного комплекса правда у вас работает?
– У нас много разных методов, – сказал он уклончиво. – Иначе нельзя. Страна-то вон какая большая.
– Это да.
Минуту или две мы молчали. Михалыч с интересом наблюдал за прыгунами с трамплина.
– А как Павел Иванович? – спросила я неожиданно для себя. – Все консультирует?
Михалыч кивнул.
– Он тут приходил к нам давеча. Книгу одну рекомендовал, как ее… – Он вынул из кармана пиджака бумажку и показал мне. На ней было написано шариковой ручкой: «Martin Wolf. Why Globalization Works» . – Говорил, на самом деле все не так уж и плохо.
– Да? – сказала я. – Ну вот и славно, а то я уже волноваться начинала. Слушай, давно хотела спросить. Все эти деятели, Вулфенсон из Мирового банка, Волфовитц из Департамента обороны – они что, тоже?
– Волки, как и люди, разные бывают, – сказал Михалыч. – Только теперь они нам не в уровень. Совсем другие возможности у отдела. Нагваль Ринпоче в мире один.
– Кто?
– Это мы так товарища генерал-полковника называем.
– Как он, кстати? – не выдержала я.
– Хорошо.
– Чем занят?
– Дел невпроворот. А после работы сидит в архиве. Изучает опыт.
– Чей опыт?
– Товарища Шарикова.
– А, этого. Который зав подотделом очистки…
– Не знаешь, так лучше не говори, – сказал Михалыч строго. – Много про него вранья ходит, клеветы, сплетен. А правды никто не знает. Когда товарищ генерал-полковник первый раз в новой форме на работу вышел, старейшие сотрудники всплакнули даже. Они такого с пятьдесят девятого года не видели. С тех пор как товарищ Шариков погиб. Это потом все посыпалось. А держалось на нем.
– А как он погиб?
– Да в космос захотел первым полететь. И полетел, как только кабину такую сделали, чтоб собака влезть могла. Разве ж такого удержишь… Риск огромный – на первых полетах каждый второй запуск бился. А он все равно решил. Вот и…
– Идиот, – сказала я. – Тщеславное ничтожество.
– Тщеславие тут вообще ни при чем. Товарищ Шариков зачем в космос полетел? Он хотел пустоте наступить раньше, чем она ему наступит. Но не успел. Трех угловых секунд не хватило…
– Александр знает про Шарикова? – спросила я.
– Теперь да. Я ж говорю, сутками в архиве сидит.
– И что он сказал?
– Товарищ генерал-полковник сказал так: даже у титанов есть свои границы.
– Понятно. А ко мне какие вопросы у титанов?
– Да, в общем, никаких. Велено тебе кое-что передать на словах.
– Передавай.
– Ты вроде как предъяву кидаешь, что ты сверхоборотень…
– Ну и что?
– А то. Страна у нас такая, что все понимать должны, под кем ходят. И люди, и оборотни.
– А чем я мешаю?
– Ты не мешаешь. Но сверхоборотень может быть только один. Иначе какой он сверхоборотень?
– Такое убогое понимание слова «сверхоборотень», – сказала я, – отдает тюремным ницшеанством. Я…
– Слушай, – поднял ладонь Михалыч, – меня же не тереть послали. А объявить.
– Понимаю, – вздохнула я. – И что мне теперь делать? Валить отсюда?
– Почему валить? Просто отфильтровывать. Помнить, кто здесь сверхоборотень. И никогда на этом базаре не спотыкаться. Чтобы путаницы в головах не было… Ясно?
– Я бы тут поспорила, – сказала я, – насчет того, у кого в голове путаница. Сначала…
– А вот спорить мы не будем, – снова перебил Михалыч. – Как говорит Нагваль Ринпоче, встретишь Будду – убивать не надо, но не дай себя развести.
– Ну что ж, не будем спорить так не будем. У тебя все?
– Нет, еще один вопрос. Личный.
– Какой?
– Выходи за меня замуж.
Это было неожиданно. Я поняла, что он не шутит, и окинула его внимательным взглядом.
Передо мной сидел мужик на шестом десятке, еще крепкий, собравшийся для последнего жизненного рывка, но так и не понявший пока (к счастью для себя), куда он, этот рывок. Я таких много похоронила. Они всегда видят во мне свой последний шанс. Взрослые мужчины, а не понимают, что их последний шанс только в них самих. Впрочем, они ведь даже не в курсе, что это за шанс. Саша хоть что-то понял. А этот… Вряд ли.
Михалыч смотрел на меня с сумасшедшей надеждой. Такой взгляд я тоже знала. Сколько времени я провела в этом мире, подумала я с грустью.
– Будешь жить как на собственном острове, – проговорил Михалыч хрипло. – А захочешь, можно без «как» – реально на собственном острове. Будет свое личное кокосовое Баунти. Все для тебя сделаю.
– А как остров называется? – спросила я.
– В каком смысле?
– У острова должно быть название. Ультима Туле, например. Или Атлантида.
– Да как хочешь, так и назовем, – осклабился он. – Это разве проблема?
Пора было сворачивать беседу.
– Ладно, Михалыч, – сказала я. – Это ведь серьезное решение. Я подумаю, ладно? Недельку или две.
– Подумай, – сказал он. – Только ты вот что учти. Во-первых, теперь по нефти я самый главный в аппарате. Реально. Все эти олигархи у меня сосут. Я имею в виду, из крана. Да и так тоже, если брови нахмурить. А во-вторых, ты вот о чем вспомни. Тебе ведь волки нравятся, да? Я в курсе. Так я волк, реальный волк. А товарищ генерал-полковник… Он, конечно, на особом посту – сверхответственнейшем. Весь отдел на него молится. Но елдачок-то, сказать между нами, у меня поглавнее будет.
– Я бы просила без деталей.
– Без деталей так без деталей. А все-таки ты подумай – может, с нормальной деталью оно и лучше? Ведь насчет товарища генерал-полковника ты сама все знаешь…
– Знаю, – сказала я.
– И еще учти, он зарок дал. Сказал, что не будет в человека превращаться, пока у страны остаются внешние и внутренние враги. Как товарищ Шариков когда-то… Весь отдел плакал. Но, если честно, я думаю, что здесь не во врагах дело. Просто скучно ему теперь человеком.
– Понимаю, Михалыч. Все понимаю.
– Я знаю, – сказал он, – ты баба умная.
– Ладно. Ты иди сейчас. Я одна хочу побыть.
– Ты б меня научила этому, – сказал он мечтательно, – ну, хвостом это самое…
– Он и про это рассказал?
– Да ничего он не рассказывал. Нам не до тебя сейчас. Дел выше крыши, понимать должна.
– А что у вас за дела?
– Стране нужно очищение. Пока всех офшорных котов не отловим, болтать некогда.
– Как же вы их отловите, если они офшорные?
– У Нагваля Ринпоче нюх. Он их сквозь стену чует. А насчет хвостов он правда ничего не говорил. Я по прибору слышал. Вы про них спорили, как их, это, сплетать.
– По прибору слышал, понятно. Ладно, иди, волчина позорный.
– Буду ждать звонка. Ты контакта с нами не теряй смотри. Не забывай, где живешь.
– Забудешь тут.
– Ну давай тогда. Звони.
Встав, он пошел к лесу.
– Слышь, Михалыч, – окликнула я его, когда он отошел на несколько метров.
– А? – обернулся он.
– Ты майку такую не носи. Энди Уорхол в восемьдесят седьмом году умер. Сразу видно, что ты уже не очень молод.
– Да я слышал, у тебя самой по этой части проблемы, – сказал он невозмутимо. – Только ты мне и такая нравишься. Какое мне дело, сколько тебе лет? Я же не паспорт ебать буду, верно? Тем более что он у тебя фальшивый.
Я улыбнулась. Все-таки ему нельзя было отказать в обаянии – оборотень есть оборотень.
– Верно, Михалыч, не паспорт. Ебать ты будешь мертвого Энди Уорхола.
Он засмеялся.
– Я, собственно, и не против, – продолжала я. – Но то, что ты хочешь найти его во мне, несколько обескураживает. Несмотря на всю симпатию к тебе как к человеку.
Я нанесла ему самое страшное в наших кругах оскорбление, но он просто заржал как жеребец. До него, наверно, даже не дошло. Надо было говорить яснее.
– Так что не носи такую майку, Михалыч, правда. Она тебя позиционирует в качестве виртуального гей-некрофила.
– А по-русски можно?
– Можно. Педрилы-мертвожопника.
Он хмыкнул, высунул язык, непристойно пошевелил его кончиком в воздухе и повторил:
– Звони, буду ждать. Глядишь, и ответ придумаем всем отделом.
Потом он повернулся и пошел к лесу. Я глядела на черный квадрат его спины до тех пор, пока он не растворился в зелени. Malevich sold here … Впрочем, кому они теперь нужны, эти сближенья.

*

Мне осталось сказать совсем немного. Я долго жила в этой стране и понимаю, что значат такие встречи, беседы и советы не терять контакта с органами. Несколько дней я разбирала старые рукописи и жгла их. Собственно, все мое разбирательство сводилось к тому, что я по диагонали проглядывала исписанные страницы перед тем, как бросить в огонь. Особенно много у меня накопилось стихов:

Не будь бескрылой мухой с Крайней Туле,
Не бойся ночи, скрывшей все вокруг.
В ней рыщут двое – я, лиса А Хули,
И пес Пиздец, таинственный мой друг…

Стихи я жгла с особой грустью: я так и не успела их никому прочесть. Но что делать – таинственный мой друг слишком занят. Теперь у меня осталось только одно дело, которое уже близится к завершению (вот почему мое повествование переходит от прошедшего времени к настоящему). То самое дело, о котором сказал мне двенадцать веков назад Желтый Господин. Я должна открыть всем лисам, как обрести свободу. Собственно, я почти уже сделала это – осталось только свести все сказанное в четкую и ясную инструкцию.
Я уже говорила, что лисы сами внушают себе иллюзию этого мира с помощью хвоста. Символически это выражает знак уроборос, вокруг которого мое сознание вертелось столько веков, чувствуя великую тайну, которая в нем скрыта. Змея кусает себя за хвост…
Ненарушимая связь хвоста и сознания – фундамент, на котором покоится мир, как мы его знаем. Ничто не может вмешаться в это причинно-следственное кольцо и разорвать его. Кроме одного. Любви.
Мы, оборотни, значительно превосходим людей во всех отношениях. Но, подобно им, мы почти не знаем истинной любви. Поэтому тайный путь выхода из этого мира скрыт от нас. А он настолько прост, что трудно поверить: разорвать цепь самогипноза можно одним движением ума.
Сейчас я передам это непревзойденное учение в надежде, что оно послужит причиной освобождения всех тех, у кого есть сердце и хвост. Эта техника, утерянная в незапамятные времена, была вновь открыта мною, лисой А Хули, ради блага всех существ при обстоятельствах, описанных в этой книге. Вот полное изложение тайного метода, известного в древности как «хвост пустоты».

1) Сначала оборотень должен постичь, что такое любовь. Мир, который мы по инерции создаем день за днем, полон зла. Но мы не можем разорвать порочный круг, потому что не умеем создавать ничего другого. Любовь имеет совсем иную природу, и именно поэтому ее так мало в нашей жизни. Вернее, наша жизнь такая именно потому, что в ней нет любви. А то, что принимают за любовь люди – в большинстве случаев телесное влечение и родительский инстинкт, помноженные на социальное тщеславие. Оборотень, не становись похожим на бесхвостую обезьяну. Помни, кто ты!
2) Когда оборотень постигнет, что такое любовь, он может покинуть это измерение. Но предварительно он должен закрыть свои счета: отблагодарить тех, кто помог ему на пути, и помочь тем, кто нуждается в помощи. Затем оборотень должен десять дней поститься, думая о непостижимой тайне мира и его бесконечной красоте. Кроме того, оборотень должен вспомнить свои черные дела и раскаяться в них. Надо вспомнить хотя бы десять самых главных черных дел и раскаяться в каждом. При этом на глазах оборотня не менее трех раз должны выступить искренние слезы. Дело здесь не в пустой сентиментальности – при плаче происходит очищение психических каналов, которые будут задействованы на третьем этапе.
3) Когда подготовительная практика закончена, оборотень должен дождаться дня, следующего за полнолунием. В этот день он должен встать рано утром, совершить омовение и уйти в отдаленное место, где его не увидит никто из людей. Там он должен выпустить хвост и сесть в позу лотоса. Если кто-то не может сидеть в лотосе – ничего страшного, можно сесть на стул или на пенек. Главное, чтобы спина была прямой, а хвост свободно покоился в расслабленном состоянии. Затем надо сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, зародить в своем сердце истинную любовь максимальной силы и, громко выкрикнув свое имя, направить ее в хвост, так далеко, как возможно.

Любой оборотень сразу поймет, что значат эти слова – «направить любовь в хвост». Но для оборотня это нечто настолько дикое, немыслимое и выходящее за рамки всех конвенций, что меня могут счесть за сумасшедшую. Тем не менее, все обстоит именно так – здесь и проходит тайная дорога к свободе. Произойдет примерно то же, что бывает, когда пузырек воздуха попадает в идущий к сердцу кровеносный сосуд. Этого будет достаточно, чтобы остановился мотор самовоспроизводящегося кошмара, в котором мы блуждаем с начала времен.
Если зарожденная в сердце любовь была истинной, то после крика хвост на секунду перестанет создавать этот мир. Эта секунда и есть мгновение свободы, которого более чем достаточно, чтобы навсегда покинуть пространство страдания. Когда эта секунда наступит, оборотень безошибочно поймет, что ему делать дальше.
Я постигла и то, как может сбежать из этого мира бесхвостая обезьяна. Сначала я собиралась оставить подробную инструкцию и для нее, но не успеваю. Поэтому коротко скажу о главном. Ключевые точки учения здесь те же, что и выше. Сперва бесхвостая обезьяна должна зародить в своей душе любовь, начиная с самых простых ее форм и постепенно поднимаясь к истинной любви, у которой нет ни субъекта, ни объекта. Потом она должна переосмыслить всю свою жизнь, поняв ничтожество своих целей и злокозненность своих путей. А поскольку ее раскаяние обычно лживо и недолговечно, ей следует прослезиться по поводу своих черных дел не менее тридцати раз. И, наконец, обезьяна должна совершить магическое действие, аналогичное тому, которое описано в пункте три, только с поправкой на то, что у нее нет хвоста. Поэтому бесхвостая обезьяна должна сначала разобраться, как она создает мир и чем наводит на себя морок. Все здесь довольно просто, но у меня совсем не осталось времени на этом останавливаться.
Скажу о более важном. Если оборотень, идя по Пути, найдет новую дорогу к истине, ему не следует маскировать ее в разных путаных символах и ритуалах, как это делают бесхвостые обезьяны. Он должен немедленно поделиться своим открытием с другими оборотнями в наиболее простой и ясной форме. Но ему следует помнить, что единственный верный ответ на вопрос «что есть истина?» – это молчание, а тот, кто начинает говорить, просто не в курсе.
Ну вот, пожалуй, и все. Сейчас доиграет Nat King Cole, и пацан Лос Диас поедет в Тамбов, о котором он мечтал столько долгих столетий. Выглядеть это будет так: я допечатаю страницу, сделаю сэйв, брошу ноутбук в рюкзак и сяду на велосипед. Ранним утром у трамплина на опушке Битцевского леса совсем не бывает людей. Я долго хотела прыгнуть с него, но сомневалась, что смогу приземлиться. А сейчас я поняла, как это сделать.

Я выеду в самый центр пустого утреннего поля, соберу в сердце всю свою любовь, разгонюсь и взлечу на горку. И как только колеса велосипеда оторвутся от земли, я громко прокричу свое имя и перестану создавать этот мир. Наступит удивительная секунда, не похожая ни на одну другую. Потом этот мир исчезнет. И тогда, наконец, я узнаю, кто я на самом деле.